Человек и его символы

Карл Густав Юнг и последователи

 

 

1.    К вопросу о подсознании

 

Карл Густав Юнг

 

Значение сновидений

 

 

Человек использует устное или печатное слово, чтобы передать окружающим некоторое осмысленное сообщение. При этом помимо слов-символов, которых так много в любом языке, часто применяются слова-обозначения, или своего рода опознавательные знаки, не являющиеся строго описательными. Таковы сокращения, представляющие ряд прописных букв (ООН, ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО), известные торговые марки, запатентованные названия лекарств, воинские зна­ки различия. Не имея значения сами по себе, они стали узнаваемы в ходе обыденного или целенаправленного употребления. Подобные слова суть не символы, а знаки, лишь называющие объекты, за которыми закреплены.

Символом же мы называем термин, название или даже образ, обладающий помимо своего общеупотребительного еще и особым дополнительным значе­нием, несущим нечто неопределенное, неизвестное. Многие памятники крит­ской культуры, например, отмечены знаком двойных тесел. Это знакомый нам предмет, однако его потайной смысл скрыт от нас. Или возьмем другой при­мер: один индус, посетив Великобританию, рассказывал потом своим друзьям, что англичане почитают животных. Он обнаружил в старых протестантских церквях изображения орла, льва и быка, но понятия не имел (как и многие христиане), что эти животные символизируют авторов Евангелий. В свою оче­редь корни этой символики тянутся к видению Иезекииля, а оно имеет аналог в египетском мифе о боге солнца Горе и четырех его сыновьях. Еще более яркий пример — это известные каждому колесо и крест. В соответствующем контексте и у них появляется символическое значение, которое до сих пор является предметом дискуссий.

Следовательно, символическим является такое слово или образ, значение ко­торого выходит за рамки прямого и не поддается точному определению или объяснению. Когда разум пытается объять некий символ, то неизбежно прихо­дит к идеям, лежащим за пределами логики. Размышления о колесе как об образе "божественного" солнца приводят разум к порогу, за которым он должен при­знать свою некомпетентность, ибо невозможно дать определение "божественному". Называя нечто "божественным", мы, действуя в границах нашего разума, лишь даем название, опираясь при этом только на веру, но никак не на факты.

Явлений, выходящих за пределы человеческого понимания, в мире не счесть. Мы постоянно прибегаем к символической терминологии для обозначения понятий, определение или точное понимание которых нам не подвластно. Вот почему все религии используют язык символов как словесного, так и зритель­ного ряда. Однако подобное сознательное применение символов является лишь одним аспектом психологического феномена большой важности: человек также сам вырабатывает символы — бессознательно и спонтанно — в форме сновидений.

Этот тезис принять нелегко, но необходимо, если мы хотим больше узнать о путях функционирования человеческого разума. Если немного поразмыслить, нам станет ясно, что человек не способен воспринять или понять что-либо полностью. Его способность видеть, слышать, осязать или чувствовать всегда зависит от тренированности соответствующих органов, степень которой опре­деляет границы восприятия окружающего мира. Эта ограниченность может быть частично преодолена с помощью соответствующих приборов. Бинокль улучшает зоркость, а усилитель звука — слух. Однако даже самые совершенные приборы способны лишь приблизить удаленные предметы или сделать слыши­мыми еле различимые звуки. Какие бы приборы мы ни использовали, в опре­деленный момент мы подойдем к порогу, за которым начинается неопределен­ность. Наши знания не могут помочь разуму переступить этот порог.

Помимо рассмотренных существуют и подсознательные аспекты нашего восприятия реальности. Один из них состоит в том, что когда наши органы чувств реагируют на реальные обстоятельства, объекты и звуки, последние ка­ким-то образом переводятся из царства реальности в царство разума, где ста­новятся моментами психики, глубинная сущность которых непознаваема (ибо психика не способна познать саму себя). Таким образом, любое восприятие действительности включает бессчетное число неизвестных факторов, не гово­ря уже о том, что любой конкретный объект в конечном счете всегда непости­жим для нас, как и глубинная природа самой материи.

Отдельные обстоятельства, кроме того, не затрагивают нашего сознательного внимания, но тем не менее неосознанно воспринимаются и остаются с нами, не переходя порога сознания. Мы можем заметить их лишь по наитию или после сосредоточенного обдумывания, когда вспоминаем, что некое событие действи­тельно имело место, но оказалось проигнорированным из-за своей незначи­тельности. Это воспоминание поднялось из глубин подсознания и было зафик­сировано запоздалой мыслью, а могло бы принять форму сна. Как правило, в сновидениях нам являются бессознательно воспринятые аспекты событий, при­чем не в рациональной, а в символической и образной форме. Исторический факт. именно изучение снов впервые позволило психологам исследовать под­сознательные аспекты осознанно воспринятых психических явлений.

Именно на эти свидетельства опираются психологи, допуская существование подсознательной части психики, хотя многие ученые и психологи отрицают такую возможность, наивно указывая на то, что она подразумевает существова­ние двух "субъектов" или, проще говоря, двух личностей в одном человеке. Это, однако, на самом деле является реальностью. Одна из напастей, от которой страдает современный человек,—это раздвоение личности. И это не патоло­гия, а обычное явление, наблюдаемое повсеместно. Человек, правая рука кото­рого не знает, что делает левая,—не просто невротик. Подобное затруднение — симптом общей неосознанности поведения, несомненно унаследованной поголовно всем человечеством.

Сознание человека развивалось медленно и трудно. Миновало множество столетий, пока этот процесс подвел его на путь культуры (начало которой неправомерно датируют четвертым тысячелетием до Рождества Христова, ког­да вошла в ход письменность). Эволюция человеческого сознания далека от завершения: ведь до сих пор значительные участки разума погружены во тьму. И то, что мы называем психикой, ни в коей мере не идентично сознанию.

Те же, кто отрицают существование подсознания, утверждают фактически, что наши сегодняшние знания о психике исчерпывающи. А такое мнение од­нозначно столь же ложно, как и предположение, что мы знаем о вселенной абсолютно все.

Наша психика является частью окружающего нас мира, и ее тайна так же безгранична. Поэтому мы не можем дать определения ни тому, ни другому. Мы только можем утверждать, что верим в их существование, и описывать по мере возможности их функционирование. Кроме накопленных результатов меди­цинских исследований есть и серьезные логические доводы против утвержде­ний о несуществовании подсознания. Сторонники этой точки зрения выража­ют стародавний "мизонеизм" — страх перед новым и неизвестным.

Это противление идее существования непознанной части человеческой пси­хики имеет свои цепкие корни, ведь сознание — совсем недавнее приобрете­ние бытия и находится еще в процессе становления. Оно хрупко, подвержено специфическим опасностям и легкоранимо. Антропологи подметили, что од­ним из наиболее частых умственных расстройств у первобытных людей была, говоря их языком, "потеря души", или разлад (по-научному—диссоциация) сознания.

Среди людей прошлого, уровень сознания которых отличался от нашего, душа (психика) не воспринималась как нечто целое. Многие полагали, что каждый человек помимо обычной души имеет еще и так называемую "лесную душу", воплощенную в том звере и растении, с которым он имеет определен­ное психическое родство. Известный французский этнолог Л. Леви-Брюль на­звал эти представления "мистическим участием". Позже он отказался от этого термина под давлением недружественной критики, но я уверен в его правоте. В психологии хорошо известно явление подобного подсознательного едине­ния одного индивидуума с другим человеком или объектом.

Среди первобытных людей это родство имело множество форм. Если "лесная душа" обитала в каком-либо звере, то он считался человеку как бы братом. Пред­полагалось, что человек, имеющий братом крокодила, мог, например, спокойно плескаться в кишащей аллигаторами реке. Иметь "лесную душу" в дереве озна­чало родительскую власть этого дерева над индивидуумом. В обоих случаях по­нималось, что оскорбление "лесной души" равно оскорблению человека. В не­которых племенах считалось, что у человека несколько душ. Подобное миро­ощущение отражало веру отдельных первобытных людей в то, что они состоят из нескольких связанных между собой, но различных частей. Это означает, что индивидуальная психика была далека от гармоничной целостности. Наоборот, она грозила вот-вот распасться под напором неконтролируемых эмоций.

Хотя эта ситуация и известна нам лишь по работам антропологов, она вовсе не так далека от современной действительности, как могло бы показаться. Мы тоже можем стать диссоциированными и утратить свою индивидуальность. Мы можем оказаться во власти настроения, весьма изменившись при этом; можем утратить благоразумие и память о само собой разумеющихся вещах, касающих­ся нас самих и наших близких до такой степени, что спровоцируем вопрос:

"Какой бес в тебя вселился?" Мы говорим о возможности самоконтроля, однако редко кому удается овладеть этим замечательным качеством. Мы можем пола­гать, что контролируем себя, но при этом наши друзья легко видят в нас такое, чего мы и не представляем.

Без сомнения, даже при высоком, с нашей точки зрения, уровне цивилиза­ции человеческое сознание еще не достигло уровня неразрывности. Оно еще уязвимо и подвержено фрагментации. В то же время, способность изолировать часть разума является весьма ценной. Она позволяет сосредотачиваться на чем-то одном, отключая все, что может отвлечь наше внимание, и подавляя для этого часть психики. Главный вопрос заключается, однако, в том, делаем ли мы это сознательно или же это происходит спонтанно, без нашего ведома и со­гласия, или даже против нашего желания. В первом случае такая способность является достижением цивилизации, во втором — первобытной "потерей души" или даже невротической патологией.

Таким образом, даже в наши дни единство сознания все еще штука ненадеж­ная — слишком легко оно прерывается. А способность контролировать эмоции, весьма полезная с одной стороны, с другой выглядит довольно сомнительно, ибо лишает человеческие отношения разнообразия, яркости и теплоты.

Именно на этом фоне мы рассмотрим значение снов — этих зыбких, неуло­вимых, недолговечных, смутных и неопределенных фантазий. Чтобы раскрыть свою позицию, я хотел бы описать, как она видоизменялась и как я пришел к заключению, что сновидения являются наиболее широко распространенным и доступным источником для изучения способности людей к выработке символов.

Зигмунд Фрейд был первым, кто попытался исследовать эмпирическим пу­тем подсознательный фон сознания. В своей работе он исходил из общего допущения, что сны являются не случайными, а ассоциативно связанными с сознательно переживаемыми мыслями и проблемами. Это допущение основы­валось на тезисе выдающихся неврологов (в том числе Пьера Жане) о связи невротических симптомов с конкретными сознательными переживаниями. По­хоже, они возникают в отключенных участках бодрствующего разума, которые в другое время и при других условиях могут вновь включаться.

Еще в конце прошлого века Зигмунд Фрейд и Иосиф Брейер пришли к выводу, что невротические симптомы — истерия, некоторые виды боли, ненор­мальное поведение — имеют еще и символическое значение. Как и сновидения, они являются способом самовыражения подсознательной части разума и так же несут символическую нагрузку. Например, у пациента, столкнувшегося с невыносимой ситуацией, может возникнуть спазм при глотании: воспоминание о ней заставляет его поперхнуться. В аналогичной ситуации у другого пациен­та начинается приступ астмы: его угнетает "атмосфера дома". Третий страдает от особой формы паралича ног, он не ходит, поскольку "продвигаться" далее так невозможно. Четвертого мучают приступы рвоты во время еды, потому что он не может "переварить" какой-то неприятный факт. Я мог бы привести мно­го аналогичных примеров, но подобная физическая реакция является лишь одной из форм выражения подсознательно беспокоящих нас проблем. Чаще всего они приходят к нам во сне.

Любой психолог, которому приходилось выслушивать содержание снов паци­ентов, знает, что символов, встречающихся в сновидениях, много больше, чем физических симптомов невроза. Зачастую сны состоят из сложных и красочных

фантазий. Однако, если использовать для анализа этого материала фрейдовскую методику "свободных ассоциаций", окажется, что все разнообразие сновидений можно свести к нескольким базисным сюжетам. Этот метод сыграл важную роль в развитии психоанализа, позволив Фрейду использовать сны пациентов в каче­стве отправной точки для изучения их неосознанных проблем.

Фрейд сделал простое, но глубокое наблюдение: если пациента поощрить к разговору об увиденном во сне, попросить поделиться мыслями по данному поводу, то он неизбежно "раскроется" и обнажит бессознательный фон своих недомоганий как тем, что он расскажет, так и тем, что в рассказе опустит. Его рассказ может показаться иррациональным и не имеющим видимой связи с его проблемами, однако через некоторое время нетрудно разобраться, чего он избегает, какие неприятные мысли и воспоминания подавляет. Как бы он ни старался не выдать себя, все его слова будут указывать на переживание, от которого он страдает. Врачам настолько часто приходится сталкиваться с не­приглядной стороной жизни, что они редко ошибаются в расшифровке наме­ков, порождаемых беспокойным подсознанием пациента. И то, что им откры­вается, к сожалению, обычно соответствует их предположениям. Все сказанное до сих пор лишь подтверждает фрейдовскую теорию о подавленных и осуще­ствленных желаниях как очевидных источниках символики сновидений.

Фрейд придавал особое значение снам как отправному пункту процесса "свободных ассоциаций". Через некоторое время, однако, я начал понимать, что использовать таким образом все богатство фантазий, генерируемых под­сознанием во сне, было бы ошибочно и недостаточно. Первые сомнения у меня появились после рассказа моего коллеги об ощущениях, пережитых им во время долгой поездки по железной дороге в Россию. Хотя он не знал русского языка и не был знаком с написанием букв в кириллице, он увлекся разглядыванием вывесок на железнодорожных станциях, пытаясь угадать, что могут означать эти странные буквы.

Размышляя об этом, он фантазировал, расслабившись, представляя самые невероятные значения незнакомых слов, когда вдруг обнаружил, что "свобод­ные ассоциации" пробудили целый ряд старых воспоминаний, в том числе весьма неприятных и, казалось, надежно погребенных, которые он в свое вре­мя желал забыть и сознательно забыл. Фактически он обнаружил свои "комп­лексы" — так психологи называют подавленные эмоции и воспоминания, кото­рые могут вызывать постоянные психологические расстройства и даже, во многих случаях, невротические синдромы.

Этот случай открыл мне глаза на то, что для изучения комплексов пациента необязательно использовать сны как отправную точку процесса "свободных ассоциаций". Ведь докопаться до сути можно с разных сторон. Оттолкнуться можно от букв кириллицы, медитации с хрустальным шаром, молитвенного колеса, современной картины и даже от обычного разговора о всяких пустя­ках. В этом отношении сон не лучше и не хуже, чем любое другое отправное начало. Тем не менее, сны имеют особое значение, даже когда порождены эмоциональными потрясениями, где не обошлось без присущих индивидууму комплексов. (Присущие каждой личности комплексы представляют собой наи­более уязвимые места психики, моментально реагирующие на внешние раздра­жители). Вот почему "свободные" ассоциации могут привести от любого сна к "запретным" мыслям.

На этом этапе мне пришло в голову, что (если я был прав в вышеприведен­ных рассуждениях) сны вполне могут иметь некую особую и более весомую самостоятельную функцию. Очень часто они явно структурированы таким об­разом, что указывают на породившую их мысль или намерение, которые, од­нако, распознать сразу почти невозможно. Тогда я подумал: а не лучше ли уделять больше внимания анализу формы и содержания конкретного сновиде­ния, чем выстраивать путем "свободных" ассоциаций цепочку, ведущую к ком­плексам, обнаружить которые нетрудно и другими методами?

Эта мысль стала переломной в развитии моей концепции. Я постепенно отказался от ассоциативного метода, слишком далеко уводящего от содержания сна, и предпочел сосредоточиться на самих сновидениях, считая, что они вы­ражают некое сообщение, которое пытается передать подсознание.

Перемена моего отношения к снам обусловила и изменение методики. Но­вый метод позволял описывать все разнообразие аспектов сновидения. Если рассказ, поведанный сознающим разумом, имеет начало, развитие и концовку, то во сне все по-другому. Его пространственно-временные координаты отли­чаются от обычных. Чтобы понять это, сновидение следует тщательно изучить как незнакомый предмет, который мы крутим в руках, поворачивая его снова и снова, пока каждая деталь не станет знакомой.

Теперь, быть может, я достаточно показал, как я все более отходил от фрей­довского свободно-ассоциативного метода: я хотел держаться как можно ближе к самому сну, исключая все не относящиеся к делу идеи и ассоциации, которые он мог бы пробудить. Конечно, они помогали разобраться с комплексами па­циента, приводящими к невротическим расстройствам, но не в этом я видел свою цель. Ведь для распознавания "комплексов" существует множество других методик. Психолог, например, может узнать все интересующие его нюансы через вербально-ассоциативный тест (пациенту называют ряд слов, и он гово­рит, с чем они у него ассоциируются). Однако, чтобы узнать и понять, как протекает психический процесс у конкретного индивида, не обойтись без изу­чения его снов и их символики.

Практически все знают, например, что половой акт можно символически изобразить с помощью несчетного количества образов (или аллегорий). Каж­дый из них может ассоциироваться с половым сношением и, соответственно, пробуждать специфические комплексы, которые каждый человек может иметь в сексуальной сфере. Вместе с тем, раскрыть те же комплексы можно и путем созерцания загадочных русских букв. Так я пришел к предположению, что сновидение несет в себе не обязательно некую сексуальную аллегорию, но всегда причинно обусловленное сообщение. Проиллюстрируем это положение на следующем примере.

 Вам может сниться, что вы вставляете ключ в замочную скважину, или дере­тесь тяжелым жезлом, или высаживаете бревном дверь. Каждый из этих обра­зов можно трактовать как сексуальную аллегорию. Однако не менее важно, какой именно из них — ключ, жезл или бревно — подсознание выбрало для своих целей. В этом-то и заключается главный вопрос: почему выбран ключ, а не жезл, или жезл, а не бревно. В итоге может оказаться, что на самом деле изображался не половой акт, а нечто совершенно другое.

Исходя из указанной аргументации, я заключил, что для интерпретации сно­видения следует использовать лишь явно составляющий его материал. У сна есть свои границы. Его специфическая форма сама подсказывает нам, что яв­ляется частью сна, а что не является. Там, где "свободные ассоциации" увлека­ют нас в сторону, заставляя идти зигзагом, разработанный мною метод позво­ляет, все сужая круг поиска, подбираться к цели — картине сновидения. Шаг за шагом я иду к ней, пресекая любые попытки пациента отвлечься. Раз за разом я повторяю: "Вернемся к вашему сну. Опишите, что вам снилось".

 Приведу пример: моему пациенту приснилась пьяная, неряшливо одетая вульгарная женщина. Во сне она была его женой, хотя в реальной жизни его супруга не имела ничего общего с этим образом. Следовательно, если не "ко­пать" глубоко, можно было бы сказать, что сон возмутительно неправдоподо­бен, и реакцией пациента стало бы незамедлительное неприятие нелепицы. Если бы я, как врач, позволил ему углубиться в поток ассоциаций, он наверня­ка попытался бы удалиться куда угодно, лишь бы забыть о неприятном снови­дении. В этом случае он пришел бы к одному из своих устоявшихся комплек­сов, — возможно, и не имеющему никакой связи с женой, — и мы ничего бы не узнали о значении данного сна.

Но что же на самом деле пыталось передать его подсознание таким очевид­но ложным сообщением? Понятно, что оно выражало в такой форме идею опустившейся женщины, тесно связанную с жизнью пациента. Но поскольку проекция на жену была необоснованной и фактически ложной, мне пришлось как следует поискать, пока я не раскусил загадку этого отталкивающего образа.

В средневековье считалось, что "внутри каждого мужчины таится женщина". Эта мысль родилась задолго до открытия физиологами присутствия в каждом из нас, в силу особенностей строения гормональной системы, мужского и женского начала. Это женское начало, присущее каждому мужчине, я назвал "анима". Суть его заключается преимущественно в чувстве некой привязанно­сти подчиненного характера по отношению к окружающим, особенно к жен­щинам. Это чувство тщательно скрывается ото всех, в том числе и от самого себя. Иначе говоря, хотя внешне человек выглядит вполне нормальным, его женское начало пребывает в жалком состоянии.

В этом и заключалась ситуация моего пациента. Его женское начало было непривлекательным. Его сон фактически предупреждал: "В некоторых ситуаци­ях ты ведешь себя как опустившаяся женщина" — что и вызвало необходимое для пациента потрясение. (Разумеется, примеры такого рода не следует восп­ринимать как свидетельство того, что подсознание занимается моральными предписаниями. Сон не предписывал пациенту "лучше себя вести", а просто пытался исправить перекос в его сознании, продолжающем держаться за миф о собственной непогрешимости, безупречности и добропорядочности).

Легко понять, почему мы обычно игнорируем или даже отвергаем сообще­ния, увиденные во сне. Естественно, что сознание противится подсознательно­му и неизвестному. Я уже упоминал о распространенном среди первобытных людей "мизонеизме" — так антропологи называют глубокий суеверный страх нового, тождественный реакции дикого животного на неблагоприятную ситуа­цию. "Цивилизованный" человек, однако, зачастую реагирует на новые идеи весьма сходным образом, воздвигая психологические барьеры, чтобы защи­титься от шока встречи с чем-то новым. Это особенно заметно в реакции любого человека на свои собственные сны, когда в них встречаются неожидан­ные сюжеты. Многим философам, ученым и даже литераторам, шедшим непро­торенными путями, пришлось испытать на себе врожденный консерватизм своих современников. Психология, совсем молодая наука, в силу того, что изу­чает работу подсознания, неизбежно столкнулась с "мизонеизмом" в самых экстремальных его проявлениях.

 

Прошлое и будущее в подсознании

Выше я набросал некоторые принципы своего подхода к сновидениям, ибо для изучения нашей способности вырабатывать символы они являются наиболее элементарным и доступным материалом. В работе со снами необходимо исхо­дить из двух основополагающих положений. Во-первых, следует относиться к ним как к фактам, заранее не предполагая ничего кроме того, что некий смысл они все-таки содержат, во-вторых, понимать, что сон является специфическим языком подсознания.

Вряд ли возможно более кратко сформулировать эти принципы. Даже чело­век, имеющий невысокое мнение о подсознании, должен был бы признать, что оно стоит изучения, по меньшей мере как и вошь, которая пользуется заслу­женным интересом энтомологов. Если человек, мало сведущий в сновидениях, считает их ничего не означающими хаотическими явлениями, что же—у каж­дого есть право на свое мнение. Однако, если допустить, что сны — это обыч­ные события (каковыми они и являются), то отсюда следует, что они либо каузальны, то есть имеют рациональную причину, которой обязаны своим воз­никновением, либо целенаправленны, либо и то и другое.

Рассмотрим теперь чуть подробнее, как связаны между собой сознательный и подсознательный аспекты мышления. Возьмем знакомый каждому случай, когда мы теряем мысль, забываем, что хотели сказать, хотя секунду назад слово "вертелось" на языке. Например, вы собираетесь представить друга, но его имя улетучивается из памяти в тот момент, когда вы хотели его произнести. Вы говорите: "забыл"; на самом же деле мысль стала подсознательной или по меньшей мере моментально отделившейся от сознания. То же случается и с нашими органами восприятия. Если вслушиваться в какой-нибудь еле слыш­ный, но долго тянущийся звук, то будет казаться, что он периодически пропа­дает и вновь появляется. В действительности, периодически прерывается не звук, а наше внимание.

Когда идея выскальзывает из нашего сознания, она не перестает существо­вать — так же, как машина, скрывшаяся за углом, вовсе не растворяется в воз­духе. Просто она оказалась вне поля зрения. Позже мы опять можем встретить эту машину, как можем и натолкнуться на ранее утерянные мысли.

Таким образом, наше подсознание бывает занято множеством временно угас­ших образов, впечатлений, мыслей, которые продолжают влиять на наше созна­тельное мышление, хотя и являются потерянными. Отвлекшийся или рассеянный человек пересекает комнату, чтобы что-то взять. На полпути он останавливается в смущении — он забыл, за чем шел. Он механически, как лунатик, перебирает вещи на столе — хотя первоначальное намерение забыто, оно подсознательно движет им. Наконец он вспоминает, что хотел. Подсознание подсказало ему.

Наблюдая за поведением невротика, кажется, что он действует осознанно и намеренно. Однако, если спросить его, окажется, что он либо не осознавал своих действий, либо имел в виду совсем не то. Он слушает, но не слышит, смотрит, но не видит, знает, но не ведает. Подобные ситуации настолько хре­стоматийны, что для специалиста очень скоро становится ясным, что подсоз­нательная часть мышления проявляет себя подобно сознательной; тем самым становится невозможным точно определить, осознанны или нет мысли, речь и действия пациента в такой ситуации.

Именно поэтому многие терапевты воспринимают как явную ложь рассказы истеричных пациентов. Такие люди действительно говорят неправду чаще, чем большинство из нас, однако вряд ли будет правильно называть все их слова ложью. Дело в том, что состояние их разума диктует неопределенность пове­дения, поскольку их сознание подвержено непредсказуемым затмениям из-за вторжений подсознания. Даже их кожная чувствительность может колебаться аналогичным образом. Подверженный истерии человек, уколовшись иголкой, может не почувствовать этого. Подсознание же пациента будет знать обо всем, что происходит.

Это будет особенно заметно при гипнозе такого пациента. Легко показать, что он помнит все детали происшедшего: и укол в руку, и реплику врача, прозвучавшую при отключившемся уже сознании, — все вспоминается им на­столько отчетливо, будто никакой анестезии или забывчивости не было. Я помню одну женщину, привезенную в клинику в состоянии полного ступора. Обретя сознание на следующий день, она не помнила, как она здесь оказалась и почему, какое сегодня число, хотя и осознавала, кто она. Когда же я ввел ее в гипнотическое состояние, она рассказала и как заболела, и как добралась до клиники, и кто дежурил на приеме больных. Все это легко подтвердить доку­ментально. Она даже сказала, в котором часу ее приняли в клинику, так как видела часы у входа. Ее память под гипнозом была столь ясна, будто все это время она пребывала в сознании.

Разбирая подобные случаи, мы обычно опираемся на материалы клиниче­ских наблюдений. По этой причине многие критики считают, что подсознание со всеми его тонкими проявлениями относится исключительно к сфере пси­хопатологии. Они считают любое проявление подсознательного невротиче­ским или психическим расстройством, не имеющим ничего общего с нормаль­ным состоянием разума. Однако невротические явления вовсе не являются исключительно результатом заболевания. В действительности это не более чем патологическое преувеличение нормальных событий, которое лишь в силу своей преувеличенности более заметно, чем его нормальный аналог. Истери­ческие симптомы можно обнаружить у всех нормальных людей, однако они столь незначительны, что никто их не замечает.

 Например, забывание — нормальный процесс, при котором отдельные осоз­наваемые идеи теряют свою специфическую энергию из-за отвлечения внима­ния. Когда мы переключаем интерес на что-то, мы тем самым оставляем в тени те вещи, о которых думали ранее. Так луч прожектора, осветив одно место, оставляет другое в темноте. Этого нельзя избежать, поскольку сознание может удержать одновременно ясными лишь несколько образов, причем эта ясность подвержена колебаниям.

Забытые идеи, вместе с тем, не прекращают своего существования. Хотя их нельзя воспроизвести по собственному желанию, они пребывают под порогом сознания, как раз ниже порога памяти, — откуда могут всплыть в любой мо­мент, иногда после многих лет, казалось бы, полного забвения. В данном слу­чае я говорю о ситуации, когда мы видим и слышим что-то вполне осознанно, а впоследствии забываем. Наряду с этим мы видим, слышим, чувствуем запах и вкус множества вещей, не замечая этого либо потому, что наше внимание отвлечено, либо потому, что раздражитель, воздействующий на наши органы чувств, слишком слаб для осознанного восприятия. Тем не менее, эту инфор­мацию впитывает подсознание, и подобное подпороговое восприятие играет значительную роль в нашей повседневной жизни. Хотя мы не осознаем этого, оно влияет на наше восприятие событий и людей.

Особенно показателен в этом плане случай, происшедший с одним препо­давателем, прогуливавшимся как-то раз за городом со своим учеником. Погло­щенный серьезной беседой, профессор вдруг заметил, что в его мысли неожи­данно вторгся поток воспоминаний раннего детства. Почему это случилось, он никак не мог понять, ведь ничто из сказанного, казалось, не имело никакой связи с ними. Поглядев назад, преподаватель увидел ферму и понял, что воспо­минания нахлынули в тот момент, когда он проходил мимо. Дотошный про­фессор предложил ученику прогуляться обратно к этому месту. Оказавшись там, он почувствовал запах гусей и мгновенно понял, что именно этот запах пробудил к жизни памятные картины детства.

Ребенком он жил на ферме, где разводили гусей, и их характерный запах с детства врезался ему в память, хотя и был забыт со временем. Проходя мимо фермы, преподаватель услышал этот запах неосознанно, и это подсознательно воспринятое впечатление пробудило давно забытые впечатления детства. Вос­приятие было неосознанным, потому что внимание было занято другим, и раздражитель не был достаточно сильным, чтобы привлечь внимание и напря­мую "достучаться" до сознания. Зато он всколыхнул "забытые" воспоминания.

В таких ситуациях намек играет роль пускового механизма, вызывающего прилив невротических симптомов, как, впрочем, и благоприятных воспомина­ний, когда что-то своим видом, запахом или звучанием напоминает обстоя­тельства прошлого. Вот, например, машинистка в офисе цветущий вид и хоро­шее настроение. Через секунду у нес раскалывается от боли голова и налицо другие признаки крайнего утомления. Она услышала вдалеке, не осознавая это­го, гудок корабля, подсознательно напомнивший ей о мучительном разрыве с любимым человеком, воспоминания о котором она пыталась выбросить из памяти.

Помимо обычного забывания Фрейд описал несколько разновидностей за­бывания неприятных воспоминаний, с которыми память стремится поскорее расстаться. Как говорил Ницше, там, где гордость непреклонна, память предпо­читает отступить. Таким образом, среди утерянных воспоминаний немало та­ких, чья неосознанность (а значит, и неспособность быть воспроизведенными по желанию) обусловлена их же неприятным и невыносимым содержанием. Психологи называют их "подавленными".

Иллюстрацией на эту тему могла бы послужить секретарша, испытывающая чувство ревности к одному из компаньонов своего руководителя. Раз за разом она забывает приглашать его на совещания, несмотря на то, что в списке участников всегда фигурирует его фамилия. Однако, если спросить ее об этом, она скажет, что забыла или что ее отвлекли, и никогда не признается — даже себе самой — в истинных причинах этой забывчивости.

Многие ошибочно преувеличивают значение силы своих желаний, полагая, что им не может ничего прийти в голову помимо их воли. Вместе с тем, надо научиться различать намеренное и ненамеренное в нашем мышлении. Первое исходит от эго, второе — от "обратной стороны" эго, вовсе не тождественной ему. Именно эта "обратная сторона" заставляла секретаршу забывать о пригла­шении.

Сколь непохожи причины, из-за которых мы забываем то, что увидели или испытали, столь разнообразны и пути вспоминания. Интересный пример пред­ставляет криптомнезия, или "скрытое воспоминание". Скажем, писатель рабо­тает, развивая в строгом соответствии с заранее составленным планом сюжет­ную линию или действие повести. Вдруг он неожиданно отклонился от темы. Может быть, ему пришла на ум свежая идея или новый образ, или даже сюжет­ный ход. Если спросить писателя, чем вызвано это отклонение, он не сможет объяснить. Он мог даже не заметить изменения, хотя создаваемый им материал совершенно новый и явно не был известен ему ранее. В то же время, в неко­торых случаях можно доказать наличие поразительного сходства написанного с чьей-то еще работой, которую он полагает абсолютно незнакомой.

Я сам обнаружил потрясающий пример такого рода в книге Ницше 'Так говорил Заратустра", где автор воспроизводит почти слово в слово происшест­вие, описанное в одном корабельном вахтенном журнале за 1686 год. По сча­стливой случайности я прочел эту морскую историю в книге, вышедшей в свет, если мне не изменяет память, в 1835 году (за полвека до того, как Ницше взялся за перо). Обнаружив аналогичное описание в "Заратустре", я обратил внимание на необычный стиль, отличающийся от свойственного Ницше. Я убежден, что Ницше тоже попало в руки то старинное издание, хотя он и не сослался на него. Я написал сестре Ницше, тогда здравствующей, и она под­твердила, что читала с братом эту книгу, когда ему было одиннадцать лет. Судя по всему, Ницше и представить не мог, что занимается плагиатом. Я уверен, что та история через пятьдесят лет неожиданно впорхнула в его сознание. Подобная ситуация, в которой человек не отдает себе отчет, характерна для подлинного воспоминания. Почти то же может случиться с музыкантом. Услы­шанный им в детстве деревенский напев или популярную песенку он может, будучи в зрелом возрасте, вставить в качестве ведущей темы в сочиняемую симфонию. Это идея или образ вернулась из подсознания в сознающий разум.

Все, что я выше говорил о подсознательном — этой сложной составляющей нашей психики — суть лишь беглый набросок его природы и механизма дей­ствия. Кроме того, следовало бы охарактеризовать тот подсознательный мате­риал, из которого могут спонтанно генерироваться символы наших снов. Этот материал может включать всевозможные побуждения, импульсы и намерения, восприятия рациональные и интуитивные, обобщения и посылы, а также раз­нообразнейшие чувства. Каждое из них и все вместе могут становиться — час­тично, временно или постоянно — неосознаваемыми.

Описанный материал большей частью переходит в подсознание из-за того, что в сознательном мышлении для него, если можно так выразиться, не хвата­ет места. Часть наших мыслей теряет свою эмоциональную энергию и опуска­ется под порог осознания (то есть не привлекает более осознанного внима­ния), став неинтересными или неактуальными, или мы сами запихиваем их подальше по какой-либо причине.

Для нас является нормальным и необходимым "забывать" именно таким об­разом, чтобы освобождать место для новых впечатлений и идей в нашем разу­ме. Если бы это было не так, то все, что мы испытываем, оставалось бы над порогом осознания и привело бы к невообразимому беспорядку рассудка. Это явление сегодня настолько известно, что большинство людей, мало-мальски знающих психологию, считают его само собой разумеющимся.

Однако, как осознанное может исчезать в подсознании, так и новое содер­жание, никогда не находившееся ранее в сознании, может появляться из под­сознания. Можно почувствовать, что в сознании вот-вот появится нечто — тог­да мы говорим: "идея витает в воздухе" или: "у меня нехорошее предчувствие". Открытие того, что подсознание — не просто обиталище прошедшего, но и вместилище будущих психологических явлений и идей, находящихся в зача­точном состоянии, привело меня к новому взгляду на психологию. По этому вопросу было сломано много копий, высказывались самые противоречивые суждения, но факт остается фактом: кроме воспоминаний из далекого прошло­го, из подсознания могут появляться совершенно новые мысли и творческие идеи, которые ранее никогда не посещали сознание. Они поднимаются лотусообразно из темных глубин разума и образуют наиболее важную часть под­сознательного в психике.

Мы находим подтверждение этому в повседневной жизни, когда сталкиваем­ся с неординарно смелыми решениями запутанных проблем: многие люди искусства, философы, даже ученые почерпнули свои самые вдохновенные идеи в подсознании, внезапно вытолкнувшем их на божий свет. Одной из отличи­тельных черт гениев как раз и является способность найти такой источник вдохновения и направить его поток в русло философских, художественных и музыкальных работ или научных открытий.

В истории науки много свидетельств подобного рода. Например, во Фран­ции математик Пуанкаре и химик Кекуле сделали важные открытия (по их собственному признанию) благодаря неожиданно увиденным во сне "подсказ­кам" в виде графических изображений. Пресловутое "мистическое" пережива­ние французского философа Декарта заключалось в аналогичном "откровении" подсознания, когда он в один миг узрел "порядок всех наук". Английский писатель Роберт Льюис Стивенсон долгие годы вынашивал замысел истории, ко­торая отразила бы его "сильное ощущение людской раздвоенности", и вдруг во сне увидел сюжет о докторе Джекиле и мистере Хайде.

Ниже я опишу более детально, каким образом подобный материал подни­мается из подсознания, и рассмотрю формы его выражения. Сейчас я хотел бы отметить лишь, что способность человеческой психики создавать нечто новое, особенно важна для понимания символики сновидений, поскольку об­разы и идеи, приходящие к нам во сне, невозможно объяснить только воспо­минанием — с этим я неоднократно сталкивался в своей профессиональной работе. Они выражают новые мысли, никогда ранее не переступавшие порог сознания.

 

Функция сновидений

Я позволил себе углубиться в проблему происхождения жизни, проживаемой нами во сне, поскольку именно на этой почве обычно произрастает большин­ство символов. К сожалению, сны нелегко понять. Как я уже отмечал, сон со­всем не похож на историю, рассказанную бодрствующим разумом. В повседнев­ной жизни мы думаем, прежде чем сказать, выбираем, как лучше сказать, стара­емся, чтобы наши реплики были к месту. Воспитанный человек, например, по­старается не употребить двусмысленную метафору, чтобы не исказить впечат­ление от своих слов. Сны же скроены из другого теста. Во сне на нас навали­ваются образы, кажущиеся противоречивыми и смешными, чувство времени ут­рачивается, обычные вещи могут стать захватывающими или угрожающими.

Может показаться странным, что подсознательное мышление распоряжается своим содержимым совсем не упорядоченным образом, который, казалось бы, является привычным для нашего бодрствующего, дневного образа мыслей. Лю­бой, кто попробует вспомнить, что ему приснилось, обнаружит это различие, являющееся одной из главных причин, почему нам обычно так трудно понять свои сны. С точки зрения обычного опыта, приобретенного в бодрствующем состоянии, они не имеют смысла; поэтому мы склонны либо пренебречь ими, либо признать, что их содержание ставит нас в тупик.

 Сказанное выше будет более понятно, если принять во внимание, что наши мысли, с которыми мы имеем дело в нашей будто бы упорядоченной созна­тельной жизни, вовсе не такие уж четкие, как нам хотелось бы думать. Напро­тив, чем ближе мы с ними знакомимся, тем более расплывчатым становится их смысл (и эмоциональное значение для нас). Ведь все, что мы увидели или испытали, может опуститься ниже порога сознания, то есть в подсознание. И даже те мысли, что мы удерживаем в сознании и которыми можем манипули­ровать по желанию, приобретают в подсознании каждая свой индивидуальный оттенок, сопровождающий их всякий раз, когда мы к ним обращаемся. Наши осознанные впечатления быстро окрашиваются их подсознательным значени­ем, имеющим для нас реальный смысл, несмотря на то, что мы не осознаем его существования или характера его взаимодействия с обычным значением.

Разумеется, эти оттенки психического восприятия различны у разных людей. Каждый из нас индивидуально воспринимает абстрактные или общие понятия, и, соответственно, каждый по-своему интерпретирует и применяет их- Когда я использую в разговоре термины "государство", "деньги", "здоровье" или "обще­ство", я предполагаю, что мои собеседники понимают их более или менее так же, как и я. В этом "более или менее" вся соль. Любое слово имеет чуточку отличающееся значение у разных людей, даже если они одного культурного уровня. Так происходит, потому что общее понятие, пройдя через призму ин­дивидуальности, трактуется и применяется каждым слегка по-своему. Отличия в трактовке, разумеется, возрастают, когда социальный, политический, религи­озный или психологический опыт собеседников значительно разнится.

До тех пор, пока понятие исчерпывается своим названием, вариации в его понимании почти не ощутимы и не имеют практического значения. Однако, как только оно требует точного определения или тщательного объяснения, то появляются самые невероятные трактовки, и не только в чисто интеллектуальном понимании термина, но особенно в его эмоциональной окраске и спосо­бе применения. Как правило, эти различия являются неосознаваемыми и тако­выми остаются.

Казалось бы, подобные различия можно было бы отбросить как излишние и преходящие нюансы, имеющие мало общего с будничными потребностями. Однако сам факт их существования показывает, что даже самое обыденное содержимое сознания имеет оттенок приблизительности. Даже тщательнейшим образом сформулированные философские или математические понятия, не имеющие, по нашему убеждению, иного содержания, чем вложенное нами, на самом деле наделены более широким значением, чем мы предполагаем. Это — психическое явление, и как таковое оно познаваемо не полностью. Даже числа, используемые при счете, и те представляют из себя нечто большее, нежели мы думаем. Они несут еще и мифологическую нагрузку (а пифагорейцы обожест­вляли их), о чем мы, конечно, не задумываемся, складывая или перемножая их.

Если сказать коротко, то у каждого понятия, имеющегося в нашем сознатель­ном мышлении, есть свое ассоциативное соответствие в психике. Ассоциация, соответствующая понятию, может быть более или менее яркой (в соответствии с важностью этого понятия для нашей индивидуальности или в увязке с дру­гими идеями и даже комплексами нашего подсознания) и может изменять "обычный" смысл понятия. Временами — при смещении под порог сознания — этот смысл значительно видоизменяется.

Подсознательные аспекты всего, что случается с нами, играют, как может показаться, весьма малую роль в нашей повседневной жизни. Однако они очень важны для психологов при анализе снов — языка подсознания — и явля­ются, в сущности, зародышами-невидимками наших осознанных мыслей. Вот почему обычные вещи или мысли во сне могут оказывать на нас мощное психическое воздействие. Нам снится всего лишь запертая комната или ушед­ший поезд, а мы просыпаемся в тревоге.

Приснившиеся образы обычно всегда ярче и живее, чем аналогичные понятия и впечатления в жизни. Одна из причин здесь в том, что во сне может откры­ваться подсознательное их значение. Когда мы сознательно мыслим, мы ограни­чиваем себя рамками рационального — тем самым заставляя тускнеть любые слова, ибо мы лишим их большинства присущих им психических ассоциаций.

Я припоминаю один свой сон, который мне трудно было истолковать. Мне снилось, что какой-то человек пытается зайти мне за спину и запрыгнуть на меня. Я не был с ним знаком в реальной жизни, хотя знал, что он как-то раз подхватил одну из моих фраз и переиначил ее, изменив смысл на гротескно противоположный. Я никак не мог уловить связь между этим фактом и попыт­ками возникшего во сне человека взгромоздиться на меня. Вместе с тем, в моей профессиональной практике часто происходило искажение моих слов — так часто, что я перестал даже рассуждать, стоит ли обижаться. Вообще-то, неплохо бы сознательно контролировать свои эмоции - как я вскоре понял, в этом и заключался урок сна. Здесь оказалось зрительно обыграно австрийское простонародное выражение "Du kannst mir auf den Buckel steigen" ("Хоть на закорки мне залезь"), достаточно обычное в разговоре и означающее: "Мне все равно, что ты обо мне говоришь". Его американский эквивалент, который вполне мог бы присниться так же наглядно, гласит "Искупайся-ка в озере".

Можно сказать, что этот сон был символическим, ибо он не прямо показал ситуацию, а использовал для выражения сути метафору, поначалу мне не до­ступную. Подобные случаи (а они не редкость) не означают какой-то предна­меренной маскировки со стороны сна-дело здесь в нашем малом умении понимать эмоционально заряженный, образный язык. Повседневность требует от нас точности и четкости в формулировании слов и мыслей, и мы научились обходиться без фантазии с ее приукрашиванием действительности, утратив тем самым качество восприятия, присущее нашим первобытным предкам. Почти поголовно мы перепоручили подсознанию все необыкновенные психические ассоциации, порождаемые вещами или идеями. Первобытный же человек, на­против, знает их психические аналоги и поэтому наделяет зверей, растения, камни силой и качествами, которые для нас непонятны и неприемлемы.

Обитатель африканских джунглей, например, видя днем ночное животное, знает, что на самом деле-это деревенский шаман, временно принявший та­кое обличье. Он может также посчитать зверя "лесной душой" или духом пред­ков одного из своих соплеменников. Какое-нибудь дерево может иметь для дикаря жизненно важное значение. Он будет считать его имеющим душу и голос и ощущать связь между своей и его судьбой. В Южной Америке в неко­торых племенах индейцы считают себя красными попугаями ара, хотя и впол­не понимают, что перья, крылья и клювы у них отсутствуют. Дело здесь в том, что в мироощущении первобытных людей вещи не имеют таких отчетливых границ, как в нашем "рациональном" обществе.

То, что психологи называют "психическим родством" или "мистическим уча­стием", ушло из нашего вещного мира. Однако именно этот ореол подсозна­тельных ассоциаций придавал столь красочный и волшебный вид первобытно­му миру. Мы утратили это ощущение до такой степени, что не узнаем его, сталкиваясь с ним. Для нас они сокрыты под порогом сознания, а при случай­ном их появлении мы считаем, что это какая-то ошибка.

Ко мне неоднократно обращались за советом воспитанные и образованные люди, чьи сны, фантазии и видения были столь необычайны, что глубоко шокировали их. Все они считали, что человек в здравом уме не может испы­тывать подобных ощущений и что видения могут являться только лицам с патологическими расстройствами. Один теолог как-то сказал мне, что видения Иезекииля были лишь симптомами подступающей смерти, а "голоса", услышан­ные Моисеем и пророками, - галлюцинациями. Можете себе представить, ка­кой панический ужас он испытал, когда нечто подобное "спонтанно" произош­ло с ним самим. Мы настолько привыкли к очевидно рациональной структуре нашего мира, что едва можем себе представить происшествие, не укладываю­щееся в рамки здравого смысла. Первобытный же человек при возникновении такой исключительной ситуации не стал бы сомневаться в своих умственных способностях, а подумал бы о фетишах, духах или божествах.

Вместе с тем, эмоции у нас те же. Более того, опасности, подстерегающие нас в нашей далеко шагнувшей вперед цивилизации, могут быть пострашнее, чем приписываемые в свое время демонам. Позиция современного человека иногда напоминает мне психически нездорового пациента, лечившегося в моей клинике, тоже врача по специальности. Как-то утром я спросил его, как он себя чувствует. Он отвечал, что провел замечательную ночь, дезинфицируя небеса хлоридом ртути. Хотя он очень дотошно проводил санитарную обра­ботку, следов Бога обнаружить не удалось. Это невроз, а может, и что-нибудь похуже. Вместо Бога или "страха Господня" мы сталкиваемся с неврозом бес­покойства или какой-то фобией. Эмоция не изменилась, но ее объект сменил название и содержание в худшую сторону.

Я припоминаю одного преподавателя философии, пришедшего ко мне за консультацией по поводу своей канцерофобии. Он был убежден, что у него злокачественная опухоль, несмотря на то, что десятки рентгенограмм не пока­зывали ничего подобного. "О, я знаю, что на снимках пусто, — говорил он обычно, — но ведь могло бы и появиться?" Что привело его к этой идее? Оче­видно, страх, возникший не от зрелого размышления. Неожиданно пришедшая мысль о смерти поборола все доводы рассудка и овладела им, и сила ее была такова, что он не смог воспротивиться.

Этому образованному человеку было гораздо сложнее признать, что про­изошло, чем, например, дикарю решить, что его преследует дух умершего. Вре­доносное воздействие сил зла в первобытном обществе допускается хотя бы как гипотеза. Человеку же нынешней цивилизации допустить, что его пробле­мы вызваны всего-навсего шалостями воображения—это на грани инфаркта. Первобытная "одержимость" не исчезла — она такая же, как всегда, лишь трак­туется более разнообразно и непримиримо.

 Я сравнил современного и первобытного человека по нескольким подобным показателям. Как будет показано далее, такие сравнения очень важны для по­нимания как способности человека к генерированию символов, так и роли сновидений в их изъявлении. Оказывается, многие сны являют образы и ассо­циации, аналогичные первобытным идеям, мифам и ритуалам. Фрейд назвал такие образы, встречающиеся в сновидениях, "останками древности". По Фрей­ду, получается, что это элементы психики, веками сохраняющиеся в человече­ском разуме. Описанный подход характерен для тех, кто считает подсознание эдаким аппендиксом сознания (или, образнее, бачком-накопителем для отхо­дов, вырабатываемых сознанием).

Последующие исследования привели меня к мысли, что описанный подход лишен оснований и должен быть отвергнут. Я обнаружил, что ассоциации и образы такого рода составляют неотъемлемую часть подсознания и присутст­вуют в сновидениях любого человека, будь он образован или безграмотен, умен или глуп. Их вовсе нельзя отнести к не имеющим жизни и смысла "ос­танкам". Они до сих пор действуют и имеют особую ценность как раз из-за своей долгой "истории" (эта тема раскрыта д-ром Хендерсоном в следующей главе). Они образуют мост между присущими нам сознательными способами выражения мыслей и более примитивными, но и более яркими и образными, формами самовыражения. Эта промежуточная форма воздействует непосредст­венно на чувства и эмоции. "Исторические" ассоциации свяэуют таким обра­зом рациональный мир сознательного и первобытный мир инстинктивного.

Я уже обращал внимание на интересный контраст между "контролируемы­ми" нами мыслями в бодрствующем состоянии и изобилием образов в снови­дениях. Имеется еще одна причина такого различия: многие идеи, используе­мые нами в цивилизованной жизни, утратили свою эмоциональную энергию. Мы ими пользуемся в разговоре, сдержанно реагируем на их употребление другими — но особенно глубокого впечатления они не производят. Нужен дру­гой подход, чтобы они "дошли" до нас с силой, достаточной для изменения наших взглядов и поведения. Этим и занимается "язык сновидений", символика которого настолько заряжена психической энергией, что мы не можем не обратить на нее внимания.

Одна дама, например, славилась своей глупостью, предрассудками, упрямст­вом и неприятием логических рассуждении. Ей можно было доказывать что-нибудь весь вечер без малейшего результата. Ее сновидения, однако, использо­вали другой подход, чтобы овладеть ее вниманием. Однажды ей приснилось, что ее пригласили на важный прием. Хозяйка дома приветствовала ее словами: "Как приятно, что вы смогли прийти. Все ваши друзья уже собрались и ждут вас". Затем ее подвели к дверям, но открыв их, она вошла в... коровник!

Язык этого сна достаточно прост, чтобы быть понятным и тупице. Хотя сначала пациентка, увидевшая сон, не восприняла его "соль", ибо она слишком задевала ее самолюбие, впоследствии "посыл" сновидения дошел-таки по на­значению и был понят, поскольку не оставалось сомнений, что сон высмеивал ее собственные недостатки.

Подобные послания от подсознания имеют большее значение, чем мы пред­полагаем. В нашей сознательной жизни мы подвергаемся различного рода вли­яниям. Другие люди стимулируют или подавляют нас, события на работе или в гостях нас отвлекают. Вещи такого рода толкают нас на не свойственные нам действия. Отдаем ли мы себе в этом отчет или нет, но они безусловно воздей­ствуют на наше сознание, практически беззащитное от их влияния. Это осо­бенно актуально для людей с экстравертной психикой, чье восприятие мира направлено по преимуществу на внешние объекты, а также для тех, кто муча­ется от чувства собственной неполноценности.

Чем сильнее сознание подвергается влиянию предрассудков, ошибочных мнений, фантазий и инфантильных желаний, тем шире имеющаяся в нем про­пасть, ведущая к невротической диссоциации и к большей или меньшей не­естественности жизни, далекой от здоровых инстинктов, от природы и истины.

Общая функция сновидений заключается в восстановлении нашего душевно­го равновесия. Нам снится именно то, что требуется для тонкой регулировки психического баланса. Я называю это вспомогательной или компенсаторной функцией сновидений в нашей психической самонастройке. Теперь понятно, почему людям, мыслящим нереально, имеющим завышенное самомнение или планирующим грандиозные прожекты без опоры на реальные возможности, снятся полеты или падения. Такие сны компенсируют ущербность их лично­сти, предупреждая в то же время об опасности следования такой практике. Если предупреждения сна не принять во внимание, может произойти реальный несчастный случай: падение с лестницы, например, или авария на дороге.

Помню один случай с мужчиной, безнадежно запутавшимся в каких-то тем­ных делах. Как своего рода отдушина, у него выработалась почти болезненная страсть к опасным альпинистским восхождениям. Он пытался тем самым "под­няться выше самого себя". Однажды ему приснилось, что с вершины горы он делает шаг в пустоту. Услышав его рассказ, я сразу же увидел грозившую ему опасность и постарался довести это предупреждение до пациента, убеждая его поберечь себя. Я даже сказал, что этот сон предвещает ему гибель в горах. Он не послушался. Через полгода он "шагнул в пустоту". Гид-проводник видел, как они с другом спускались по веревке через трудное место. Друг нашел выступ для ноги на краю скалы, мой пациент спускался следом за ним. Неожиданно он отпустил веревку, рассказывал проводник, и как будто прыгнул. При этом он упал на друга, оба сорвались и разбились насмерть.

Другой типичный случай связан с женщиной, самодовольство которой не зна­ло границ. Она буквально лопалась от спеси в повседневной жизни, однако сны ее были шокирующими и напоминали о различных неблаговидных ситуациях в прошлом. Когда они были мной обнаружены, пациентка с негодованием отказа­лась признать что-либо подобное. Тогда ее сны стали наполнять намеки на опасность, подстерегающую ее во время прогулок по лесу. (Обычно она гуляла там одна, предаваясь сентиментальным воспоминаниям). Я понял, что ей угро­жает, и неоднократно предупреждал, но безрезультатно. Вскоре во время одной из таких прогулок на эту женщину набросился сексуальный маньяк. Если бы не помощь услышавших ее крик прохожих, она бы не осталась в живых.

Никакого волшебства здесь нет. Сны женщины подсказали мне, что она втайне жаждала испытать нечто подобное —так же, как и альпинист, подсозна­тельно искавший окончательного решения своих сложных проблем. Разумеет­ся, никто из них не ожидал, что цена за это окажется непомерно высока: несколько переломов у одной, жизнь—у другого.

Таким образом, сны могут иногда предвосхищать определенные ситуации задолго до того, как они произойдут. Это не обязательно чудо или некая фор­ма предзнания. Многие кризисы в нашей жизни имели долгую неосознанную предысторию. Мы приближаемся к ним шаг за шагом, не ведая о накапливаю­щихся опасностях. Однако то, что мы упускаем из виду, часто воспринимается подсознанием, которое может передать информацию посредством сновидений.

Сны неоднократно могут предупреждать нас подобным образом, хотя почти так же часто случается, что они не делают этого. Поэтому не стоит полагать, что некая благожелательная рука время от времени удерживает нас от опрометчивых поступков. Если дать позитивную формулировку, это скорее похоже на благотво­рительную организацию, иногда проводящую свои акции, а иногда и нет. Таин­ственная "рука" может даже направить нас к гибели: сны иногда оказываются за­падней или похожи на нее. Случается, они ведут себя, как дельфийский оракул, предсказавший царю Крезу, что когда он перейдет реку Галис, то разрушит вели­кое царство. Лишь потерпев сокрушительное поражение в битве, состоявшейся после переправы, он понял, что оракул имел в виду его собственное царство. К снам непозволительно относиться легковесно, ведь они — порождение духа, ко­торый ближе не к человеку, а к природе, ее дуновению; это дух прекрасного, бла­городного, но и жестокого божества. Чтобы описать этот дух, нам надо углубить­ся скорее в древние мифы или басни первобытного леса, чем в сознание совре­менного человека. Я не отрицаю, что эволюция цивилизованного общества дала нам великие обретения, но получены они были ценой огромных потерь, масштаб которых мы едва ли начинаем различать. Одной из целей, которыми я руковод­ствовался при сравнении первобытного и цивилизованного состояний человека, было подведение итогов этих достижений и потерь.

Первобытный человек был значительно более управляем инстинктами, чем его "рационально мыслящий" современный потомок, научившийся "контроли­ровать" себя. В этом процессе обретения цивилизованности мы все более отде­ляли сознание от глубоко лежащих инстинктивных слоев нашей психики и, в конечном счете, от соматической основы психики. К счастью, мы не утратили эти первичные инстинктивные слои — они остаются частью подсознания, хотя и могут выражать себя лишь в образах сновидений. Эти инстинктивные прояв­ления — которые и узнаешь-то не всегда из-за символического характера — иг­рают ведущую роль в том, что я назвал компенсаторной функцией сновидений.

Для стабильного функционирования разума и психологического здоровья необходимо, чтобы подсознание и сознание были неразрывно связаны между со­бой и действовали скоординированно. Если связь рвется или "диссоциируется", происходит психологическое расстройство. В этом плане символика сновиде­ний играет роль курьера, передающего послания от инстинктивных к рацио­нальным частям разума. Расшифровка этих символов обогащает оскудевшие воз­можности сознания, оно учится вновь понимать забытый язык инстинктов.

Разумеется, люди не могут не ставить под сомнение эту функцию, поскольку символы сновидений очень часто не воспринимаются или не понимаются. В повседневной жизни понимание снов часто считается излишним. Я обнаружил яркую иллюстрацию этого в одном первобытном племени в Восточной Афри­ке. К моему изумлению, все его жители утверждали, что не видят снов. Тем не менее, я вскоре обнаружил, поговорив с ними на другие темы, что сны им все-таки снятся, но они не считают их чем-то важным. "Сны обычного челове­ка ничего не значат", — сказали они мне. Эти люди думали, что только сны вождей и знахарей имеют значение — и особенно те, что касаются благососто­яния племени. Единственная незадача заключалась в уверениях и вождя, и зна­харя в том, что им больше не снятся значительные сны. По их словам, это совпало с приходом в страну англичан. С тех пор функция "великих сновиде­ний", управлявших до этого поведением племени, перешла к районному комис­сару — английскому офицеру, поставленному над ними.

Когда жители племени признали, что видят-таки сны, хотя и считают их бессмысленными, они повели себя, как современный человек, думающий, что сны не имеют для него значения, поскольку он их не понимает. Однако даже цивилизованный человек иногда может обратить внимание на то, что сон (даже не оставшийся в памяти) может повлиять на его настроение в лучшую или худшую сторону. Его содержание было "воспринято", хотя и подсознатель­но. Так обычно и происходит. Только в редких случаях, когда сон особенно выразителен или регулярно повторяется, мы приходим к мнению, что неплохо было бы его истолковать.

Самое время предупредить теперь об опасности легкомысленного или неком­петентного анализа сновидений. Состояние ума некоторых людей настолько разбалансировано, что интерпретация их снов может быть чрезвычайно риско­ванным делом. В таких случаях усиливается ограниченность сознания, отсечен­ного от своей иррациональной или "безумной" половины—подсознания, и нельзя сводить их вместе, не приняв специальных мер предосторожности.

Обобщая, можно сказать, что верить сонникам крайне неразумно. Ни один встречающийся во сне символ нельзя отделять от личности его увидевшего, поэтому ни один сон не может быть истолкован прямо и однозначно, как это делает энциклопедический словарь, разъясняя понятие за понятием. У каждого человека столь индивидуален метод компенсирующего и дополняющего воз­действия подсознания на сознание, что нельзя быть уверенным в том, что сны и их символика вообще поддаются классификации.

Верно, с другой стороны, что бывают типичные и часто встречающиеся сны и отдельные образы (я предпочел бы называть их "сюжетами"), в которых, например, вы падаете, летаете, или вас преследуют дикие звери или враждебно настроенные люди, или вы оказываетесь в общественном месте не до конца одетым или одетым абсурдно, опаздываете или теряетесь в бурлящей толпе, сражаетесь бесполезным оружием или вообще без оного, бежите изо всех сил, никуда не попадая. Типично инфантильный сюжет — это сон о превращении в лилипута или в великана, или и то и другое попеременно—как в "Алисе в стране чудес" Льюиса Кэррола. Вместе с тем, хочу еще раз подчеркнуть, что эти сюжеты следует обязательно рассматривать в контексте конкретного сна, а не как некие ключи к разгадке с раз и навсегда заданным значением.

Отдельно стоит рассмотреть повторяющиеся сны. Были случаи, когда один и тот же сон снился человеку с детства и до зрелых лет. Это явление обычно озна­чает попытку исправить конкретный дефект в мировоззрении спящего. Иногда такие сны возникают после психологической травмы, вызвавшей предубеждение к чему-либо. Бывает, они указывают на какое-то важное событие в будущем.

Меня самого в течение нескольких лет посещал сон, в котором я находил в своем доме незнакомые помещения. Иногда это были покои, где жили мои давно умершие родители. У отца, к моему удивлению, я обнаружил во сне лабораторию, где он изучал сравнительную анатомию рыб, а у матери — гости­ничные комнаты, сдававшиеся смахивавшим на привидения посетителям. Обычно крыло дома, предназначавшееся для гостей, представляло собой древ­нее, отмеченное печатью времени сооружение —давно забытое, хотя и принад­лежащее мне по наследству. Мебель там была антикварной и весьма занятной, а в конце этой серии снов я нашел старую библиотеку с неизвестными мне книгами. Наконец, в последнем сне я открыл одну из книг и увидел чудесные иллюстрации, изобилующие чарующей символикой. Я проснулся, но мое серд­це еще взволнованно билось от восторга.

Несколькими днями ранее этого заключительного сна я заказал в букинисти­ческой лавке сборник работ средневековых алхимиков — одно из классических изданий. В одной статье мне попалась цитата без сноски, которая, по моему разумению, могла быть позаимствована у алхимиков Византии. Это-то я и хотел проверить. Через несколько недель после сна о неизвестной книге мне пришел сверток от букиниста. Внутри оказалась рукопись на пергаменте, напи­санная в XVI веке. Она была иллюстрирована захватывающими воображение картинками, сразу же напомнившими мне увиденные во сне. Поскольку откры­тие заново принципов алхимии стало важной частью моей работы в новых областях психологии, то мотив моего повторяющегося сна становится легко объяснимым. Дом, конечно, символизировал мою личность и сферы ее осоз­нанного интереса, а неизвестное крыло предвещало новый круг интересов и исследований, о чем сознательный разум в то время еще не подозревал. С того времени прошло тридцать лет, но того сна я больше ни разу не видел.

 

Анализ сновидений

Эту книгу я начал с выявления различий между знаками и символами. Знак всегда меньше, чем представляемое им понятие, тогда как символ всегда за­ключает в себе больше, чем его очевидное и сразу приходящее на ум зна­чение. Более того, символ — это естественный и спонтанно возникающий продукт. Ни один гений не брался за перо или кисть со словами; "Ну, сейчас я сотворю какой-нибудь этакий символ". Ни один человек не может взять более или менее рациональную мысль, полученную путем логических умо­заключений или направленным усилием, и придать ей "символическую" форму. В какие бы фантастические одежды ни облечь ее, она останется зна­ком, прикрывающим стоящую за ним рациональную идею, а не символом, таящим в себе что-то неведомое. Сны спонтанно порождают символы, по­скольку сами случаются, а не изобретаются. Поэтому они являются основным источником всех наших знаний о том, что входит в понятие "символич­ность".

Я должен отметить, однако, что символы появляются не только во сне, но и в любых психических проявлениях. Бывают символические чувства и мыс­ли, действия и ситуации. Зачастую создается впечатление, что даже неживые объекты взаимодействуют с подсознанием, создавая повторяющиеся символи­ческие ситуации. Известны многочисленные факты, достоверность которых не вызывает сомнений, когда часы останавливались после смерти их владель­ца. Один такой случай произошел с маятниковыми часами Фридриха Велико­го во дворце Сан-Суси: они перестали идти после кончины императора. Изве­стны также аналогичные случаи, когда с приходом смерти разбивается зер­кало или падает картина, или когда при сильном эмоциональном возбужде­нии одного из живущих в доме происходят мелкие, но необъяснимые по­ломки.

Хотя скептики отказываются верить в подобные истории, они, тем не ме­нее, время от времени происходят. Одно только это должно было бы стать серьезным доказательством их психологического значения. Существует, кроме того, ряд символов (в том числе и важнейшие из них), которые по своей сущности и происхождению являются не индивидуальны­ми, а коллективными. Это главным образом религиозные образы. Верующие считают их возникновение божественным — через "откровения". Скептики же категорически утверждают, что их просто придумали. Не правы ни те, ни другие.

Скептики верно отмечают, что религиозные символы и концепции веками являлись объектом заботливой и вполне сознательной работы по их усовер­шенствованию. Так же верно и утверждение верующих о том, что их перво­источник настолько глубоко сокрыт под таинственным покровом прошлого, что кажется, будто они имеют нечеловеческое происхождение. В действитель­ности они есть "коллективные представления", порожденные первобытными снами и творческими фантазиями, и как таковые являются спонтанно и непреднамеренно возникшими проявлениями, никем специально не придуман­ными.

Этот факт, как будет разъяснено ниже, имеет непосредственное и особен­ное отношение к толкованию сновидений. Очевидно, что человек, придержи­вающийся мнения о символическом характере снов, будет толковать их ина­че, чем тот, кто считает, что мысль или эмоция, несущая основной заряд энергии, заранее известна и лишь "маскируется" сном. В последнем случае толковать сны бессмысленно, ибо вы обнаружите лишь то, что заранее вам известно.

Именно по этой причине я всегда говорил ученикам: "Научитесь всему, что известно о символичности, и забудьте об этом при анализе конкретного сно­видения". Этот совет настолько полезен и практичен, что я взял за правило напоминать самому себе, что я никогда не пойму чужой сон настолько, чтобы верно его истолковать.

Я делал так с целью остановки потока моих собственных ассоциаций и реакций, которые в противном случае могли бы затмить неуверенную и не­стабильную реакцию пациента. Работа по исследованию содержания сна и точному определению его посыла (то есть помощи подсознания сознанию) имеет огромное терапевтическое значение и должна проводиться максималь­но тщательно.

Это место хорошо иллюстрирует сон, приснившийся мне еще во времена совместной работы с Фрейдом. Мне приснилось, что я нахожусь у себя дома, скорее всего на втором этаже, в уютной приятной гостиной, меблированной под XVIII век. Меня поразило, что я никогда не видел этой комнаты раньше, и я заинтересовался, что из себя представляет первый этаж. Спустившись вниз, я увидел мрачноватые апартаменты с обшитыми деревом стенами и внушительной мебелью XVI века, а может, даже более старинной. Мое удивле­ние и любопытство усилились. Я захотел изучить весь дом и спустился в подвал. Там была дверь, за которой оказались каменные ступени, ведущие в большую комнату, походящую на склеп. Ее пол был покрыт здоровенными каменными плитами, а стены казались очень древними. Изучив кладку, я об­наружил, что раствор перемешан с кирпичной крошкой. Это явно были древнеримские стены. Мое возбуждение усилилось. В углу помещения одна из плит оказалась с металлическим кольцом. Приподняв ее, я увидел узкую чере­ду ступеней, ведущих в какую-то пещеру, напоминавшую доисторическое за­хоронение. На полу виднелись два черепа, остатки костей, обломки битой посуды. На этом я проснулся.

Если бы Фрейд, анализируя этот сон, стал бы по моей методе изучать вызванные им ассоциации, а также подтекст сновидения, то чего бы только он не услышал — но, увы, он наверняка отклонил бы мой рассказ как попытку уйти от сути.

На самом деле этот сон был кратким изложением моей жизни, а точнее — этапов развития моих взглядов. Я рос в доме, построенном двести лет назад, нашей мебели было тоже около двух сотен лет, а наибольшим до сих пор потрясением души и разума было для меня столкновение с философией Кан­та и Шопенгауэра. Сенсацией того времени стала публикация работ Чарльза Дарвина.

Незадолго до этого я жил средневековыми представлениями своих родите­лей, для которых весь мир с его обитателями находился под покровительст­вом Господнего всемогущества и провидения. Эти представления можно было сдавать в утиль.

После знакомства с восточными религиями и греческой философией мои христианские убеждения стали скорее относительными. Вот почему в моем сне первый этаж был тихим, сумрачным и запустелым.

Мой тогдашний интерес к истории начался с палеонтологии и сравнитель­ной анатомии, захвативших меня с самого начала работы ассистентом в Ана­томическом институте. Меня потрясли останки ископаемого человека, особен­но вызвавшего столько дискуссий Neanderthalensis, и черепные кости Pithecanthropus, обнаруженные Дюбуа.

Таковы были мои ассоциации, вызванные сном, но я не осмелился сказать об этом Фрейду, ибо он не любил упоминаний о скелетах, черепах, трупах. Он почему-то упорно считал, что я предчувствую его раннюю кончину, выво­дя это заключение из моего активного интереса к мумиям, выставленным в Блейкеллере под Бременом, куда мы с ним заехали в 1909 году по пути в Америку.

Так что я не хотел открывать перед ним свои мысли — и особенно после того поразившего меня случая, когда я осознал, сколь глубоки различия меж­ду воззрениями и научным багажом Фрейда и моими собственными. Я боялся, что, открывшись, я потеряю в нем друга, ибо услышанное покажется ему крайне странным. Будучи не очень уверенным в своих собственных психологических мотивах, я почти автоматически солгал, выдумав "свободные ас­социации" только для того, чтобы не заниматься непосильным делом растолковывания моего сокровенного и ни с чем не соизмеримого внутреннего мира.

Я должен принести свои извинения за столь долгое описание истории, в которую "влип", рассказав Фрейду о приснившемся. Однако на этом примере хорошо видны трудности, возникающие при профессиональном анализе сно­видений. Здесь очень многое зависит от индивидуальных различий между ис­следователем и пациентом. Смекнув, что Фрейд ищет в моем сне ненормаль­ное, недопустимое желание, я подкинул ему предположение, что увиденные мною во сне черепа могли означать желание смерти кого-то из моих родных. Он согласился с этим, но я был недоволен таким, высосанным из пальца, решением.

Пока я искал подходящие ответы на вопросы Фрейда, ко мне вдруг пришло интуитивное понимание роли субъективного в психологическом процессе по­нимания. Озарение было столь сильным, что я решил поскорее закончить с возникшей путаницей, выбрав ложь как самый простой способ. Это не было элегантно или морально оправданно, но в противном случае мне бы предсто­яло неизбежное выяснение отношений с Фрейдом, чего мне не хотелось по многим причинам. Догадка, пришедшая ко мне, состояла в том, что мой сон означал меня самого, мою жизнь и мой мир, противопоставленных теорети­ческому построению, воздвигнутому чужим умом для каких-то его целей и задач. Это был мой сон, а не Фрейда, и мне внезапно открылось его значе­ние.

Этот конфликт демонстрирует, что главное в анализе сновидений совсем не методика, которую можно выучить и применять по определенным прави­лам. Анализ сновидений — это прежде всего диалектический диспут двух лич­ностей. Если подойти к нему механически, то индивидуальность пациента и его психологическое своеобразие не будут востребованы и терапевтическая задача сведется к простому вопросу: чья индивидуальность—исследовате­ля или пациента — одержит верх?

Именно потому я и отказался от использования гипнотерапии, чтобы не навязывать свою волю испытуемым. Я хотел, чтобы процесс выздоровления вызревал благодаря личным импульсам пациентов, а не из-за моих внушений, дающих лишь кратковременный результат. Я действовал так, чтобы оберечь и сохранить достоинство и свободу моих пациентов, чтобы их жизнь направля­лась их же желаниями. В диспуте с Фрейдом меня впервые осенило, что прежде чем разрабатывать общие теории о человеке и его психике, необхо­димо как можно ближе познакомиться с тем конкретным человеком, с кото­рым собираешься работать.

Индивидуальное — вот единственная реальность. Чем дальше мы уходим от личности к абстрактным представлениям о Homo sapiens, тем вероятнее мы совершаем ошибку. В нынешнее время социальных потрясений и необычных перемен желательно обладать большими знаниями об индивидууме, чем мы располагаем, ибо от качеств его ума и души столь многое зависит. Однако, если комплексно подходить к этому вопросу, то так же хорошо, как мы знаем наше настоящее, надо разобраться и с нашим прошлым. А для этого сущест­венное значение имеет знание мифов и символов.

 

Проблема типов

В любой отрасли знания считается нормальной проверка гипотезы на безлич­ном объекте. Это невозможно в психологии, где мы имеем дело с обязатель­ными беседами между исследователем и пациентом, то есть двумя индивидуу­мами с присущей им субъективностью, от которой нельзя уйти, как нельзя обезличить личность. Собеседники, конечно, могут попытаться условиться о бесстрастном и объективном подходе, но как только начинается обсуждение, личность каждого "подключается" к нему. Продолжение диалога имеет смысл только при взаимном понимании собеседников.

Как же исследователь может объективно оценить конечный результат собе­седования? Он должен сравнить свои выводы с общепринятыми, стандартными представлениями. Далее он должен оценить, в здравом ли уме его пациент, насколько его разум уравновешен. Ведь задача не в том, чтобы коллективно нивелировать индивидуума, полностью подогнав его под общественную "нор­му". Это было бы совершенно противоестественно. В здоровом и нормальном обществе между людьми обычны разногласия, ибо общее согласие относитель­но редко встречается вне сферы наших инстинктивных проявлений.

Несогласие выступает своего рода движущей силой мыслительных процес­сов в обществе, но не их целью—поскольку одинаково значимо и согласие. Поскольку психология опирается главным образом на баланс противополож­ностей, то и исследователи-психологи, прежде чем вынести окончательное суждение, должны учитывать возможность того, что истина имеет прямо про­тивоположное значение. Причина такого специфического подхода кроется в тайне психики, которую мы не можем окончательно раскрыть, минуя психоло­гию.

Несмотря на то, что любой сон требует индивидуального подхода, какие-то обобщения необходимы — для классификации и прояснения материалов, полу­чаемых психологами от изучения многочисленных пациентов. Очевидно, что сформулировать теоретические основы психологии или обучать им было бы невозможно, просто описывая множество отдельных случаев и не пытаясь вы­делить в них сходства и отличия. Любой общий признак можно взять за осно­ву систематизации. Достаточно просто, например, отделить экстравертов от интровертов. Это только одна из многих возможных классификаций, но она позволяет осознать трудности, которые могут появиться, если исследователь относится к одному типу, а пациент — к другому.

Поскольку углубленный анализ сновидений обязательно вызывает столкно­вение мнений собеседников, понятно, что сходство или различие их типов мировосприятия будет существенно сказываться на результатах. Если оба они относятся к одному типу, то их "совместное плавание" может быть долгим и приятным. Если же один из них — интроверт, а другой — экстраверт, то стол­кновение противоположных точек зрения может возникнуть моментально. Это особенно характерно в случае, когда собеседники знают, к какому типу они относятся, или убеждены, что их тип — единственно правильный. Экстра­верт, например, выберет точку зрения большинства, а интроверт будет отвер­гать ее, считая "модной". Такое недопонимание легко может возникнуть, так как то, что для одного из них представляет ценность, для другого — "пустое место". Так, сам Фрейд полагал, что интроверт — это тип патологически "за­цикленный" на самом себе. Однако самоанализ и знание самого себя могут равным образом являться и в высшей степени положительными качествами.

Учитывать подобные отличия между разными типами личности крайне важно при толковании сновидений. Исследователь — не супермен, возвышаю­щийся над индивидами разных типов только потому, что он — ученый, выу­чивший теорию психологии и соответствующие практические методики. Он может представить себя таковым настолько, насколько полагает свою теорию и методы истинными и позволяющими объять человеческую психику в целом. Но поскольку это невозможно, он не может быть уверенным в своей теории и методиках. Соответственно его будут одолевать тайные сомнения, не явля­ется ли его реакция на цельность личности пациента лишь ответом заученной теории и методик (представляющих из себя лишь гипотезу или попытку ее создания), а не ответом его собственной цельной личности.

Своеобразие личности исследователя — единственный адекватный эквива­лент своеобразию личности его пациента. Опыт и знания по психологии дают ученому некоторые преимущества, но не позволяют не участвовать в схватке. Столкновение позиций выявляет сильные и слабые стороны обоих участников, а не только пациента. Поэтому так важно, гармонируют ли их личности, или конфликтуют, или взаимодополняют друг друга.

Экстраверты и интроверты суть лишь две разновидности из множества люд­ских типов. Эти довольно часто встречаются, и их легко распознать. Но если начать изучать, например, экстравертов, то скоро обнаружится, что они во многом отличаются друг от друга и что для выделения в качестве критерия принадлежность к экстравертам является слишком общей. Вот почему давным-давно я пытался отыскать какие-то дополнительные критерии, по которым можно было бы как-то рассортировать бесконечное, по всей видимости, число вариаций человеческой индивидуальности.

Меня всегда поражало количество людей, воздерживающихся от напряжения мозгов при каждом удобном случае. Как, впрочем, и количество тех, кто хоть и работает мозгами, но на удивление беспомощно. Неожиданными для меня были и встречи с людьми умными и внимательными — их было довольно мно­го, — жившими (как казалось со стороны) будто не умея пользоваться своими органами чувств. Они не видели находящихся прямо перед ними предметов, не слышали адресованных им слов, не замечали свойств вещей, к которым прикасались, и вкуса еды, которую пробовали. Были такие, что жили, не обра­щая внимания на свое физическое состояние.

Другие, казалось, жили в удивительнейшем ощущении неизменности, будто мир вокруг и их душа застыли навсегда в неподвижности и ничего нельзя изменить. Они были будто напрочь лишены воображения и полагались цели­ком и полностью на свои органы чувств. В их мире не существовали шансы и возможности, они жили только сегодняшним днем, а завтрашнего не сущест­вовало. Будущее для них—лишь повторение прошлого.

Я пытаюсь здесь передать читателю набросок моих первых впечатлений от изучения встречавшихся мне людей. Скоро я понял, что есть люди думающие, то есть использующие ум для адаптации к людям и ситуациям, а есть чувству­ющие. Последние могут быть не глупее первых, просто они решают свои про­блемы не умом, а чувствами.

"Чувство" — это слово, требующее пояснений. О "чувстве" можно говорить как о чем-то сентиментальном (от французского sentiment). Это же слово при­меняется и для высказывания мнения. Сообщение из Белого Дома, например, может начинаться словами: "Президент считает..." (В дословном переводе с английского эта фраза звучит так: "Президент чувствует' (Прим. пер).). Кроме того, это слово может использоваться для передачи интуитивного ощущения: "У меня было чувство, будто..."

Когда я противопоставляю "чувство" "размышлению", я имею в виду метод определения свойств предметов: приятный или нет, плохой или хороший и т.д. В этом смысле "чувство" не является эмоцией (предполагающей спонтан­ность). Чувство в моем понимании здесь — это (как и размышление) рацио­нальная (то есть упорядочивающая) функция в отличие от интуиции — иррациональной (то есть воспринимающей) функции. Коль скоро интуиция — это "озарение", она не является результатом преднамеренного действия. Это скорее случайное событие, определяемое различными внешними и внутренними об­стоятельствами, но никак не акт суждения. Интуитивное восприятие более сходно с восприятием органами чувств, которое также иррационально, коль скоро зависит прежде всего от объективных раздражителей физического, а не ментального происхождения.

Таким образом, сознание ориентируется в окружающем следующими че­тырьмя функциональными способами: через ощущение (то есть восприятие органами чувств), указывающее на наличие чего-то; размышление, поясняющее нам, что это; чувство, говорящее нам, приятно это или нет, и интуицию, под­сказывающую, откуда и куда оно идет.

Эти четыре способа можно избрать в качестве критериев разделения людей на типы. Читатель понимает, что критериев может быть сколько угодно — и сила воли, и темперамент, и сила воображения, и память, и так далее. Перечис­ленные четыре взяты условно, из-за удобства для систематизации. Они бывали особенно полезны, когда требовалось объяснить или детям поведение их ро­дителей, или женам — их супругов, и наоборот. Кроме того, они помогают понять собственные предубеждения.

Так, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать своими предпочтениями и подавить свои предрассудки. Это не так легко и не удобно, поскольку означает необходимость морального усилия, что любят да­леко не все. Однако если исследователь не постарается критически взглянуть на свою точку зрения и признать ее относительность, он не получит ни прав­дивой информации о мышлении пациента, ни достаточного доступа к его сокровенным мыслям. Исследователь ждет от пациента по меньшей мере го­товности прислушаться к его мнению и серьезно отнестись к нему. Аналогич­ное право должно быть и у пациента. Хотя необходимость таких отношений для взаимопонимания очевидна, психоаналитик должен постоянно напоминать себе для лечения пациента более важно понимание, а не то, сбудутся или нет теоретические прогнозы исследователя. Не всегда плохо, что пациент сопро­тивляется процессу расшифровки сна. Скорее всего, это означает какую-то "нестыковку". Или пациент что-то не совсем понял, или толкование не совсем верное.

При расшифровке символики сновидений другого человека нам почти всег­да мешает привычка заполнять неизбежные пробелы в понимании проекцией своих мыслей и восприятия, как если бы пациент думал и чувствовал так же, как исследователь. Для борьбы с этой ошибкой я всегда настаивал на необхо­димости строго придерживаться материала конкретного сна, исключая все об­щетеоретические положения о сновидениях, кроме гипотезы о некоторой их осмысленности.

Из всего сказанного выше ясно следует, что изложить общие правила толко­вания сновидений невозможно. Предположив ранее, что основной функцией снов является, судя по всему, компенсация недостатков или искажений в созна­нии, я имел в виду, что такой подход весьма и весьма перспективен для рас­крытия природы сновидений. В приводимых ниже примерах наглядно прояв­ляется эта функция сновидений.

Один из моих пациентов был очень высокого мнения о себе и не подозре­вал, что почти все, с кем он сталкивался, приходили в раздражение от его вида морального превосходства. Он пришел однажды рассказать мне сон, в котором напившийся бродяга брел, шатаясь, по канаве. Этот сон вызвал у него лишь снисходительное замечание: "Это ужасно, как низко может пасть человек". Очевидно, что неприятное содержание сна было, по крайней мере отчасти, попыткой компенсировать его преувеличенное мнение о собствен­ных достоинствах. Но оказалось, что это еще не все. Выяснилось, что у него был брат—опустившийся алкоголик. Таким образом, сон показал, что его за­вышенная самооценка была компенсацией за брата как с внешней, так и с внутренней стороны.

В другом случае одна женщина, гордившаяся своими познаниями в психо­логии, жаловалась на повторяющиеся сны о своей знакомой, о которой в обычной жизни она была невысокого мнения — как о нечестной тщеславной интриганке. Однако во сне она преображалась почти что в сестру, ласковую и приветливую. Пациентка не могла понять, почему ей снятся хорошие сны о неприятном человеке. На самом деле эти сны были попыткой передать мысль о том, что на ней лежит "тень" подсознательного, напоминающая по характе­ру ту женщину. Пациентке, имевшей четкое представление о себе, было слож­но представить, что сон говорил об имеющемся у нее в подсознании комп­лексе силы и скрытых предубеждениях, не раз приводивших к крупным ссо­рам с друзьями. Ранее она винила в этом других, но только не себя.

Мы можем не заметить, проигнорировать или подавить не только "теневые" стороны нашей личности, но и ее достоинства. Как пример этого мне вспоми­нается один очень приятный и, судя по всему, скромный мужчина, стремив­шийся не привлекать к себе излишнего внимания. На любом мероприятии для него было важно не место — задние ряды его вполне устраивали, — а участие: обычно он деликатно, но твердо добивался приглашения. Спросив его о чем-нибудь, вы убедились бы в его хорошей информированности, но свое мнение он никогда не навязывал. Иногда он намекал, однако, что затронутый вопрос мог бы решиться значительно эффективнее и на более высоком уровне (впро­чем, не разъясняя, как именно).

При этом ему постоянно снились беседы с великими деятелями прошлого — такими как Наполеон или Александр Великий. Было ясно, что сны эти компен­сировали его комплекс неполноценности. Но было у них и еще одно значение. Сон как бы спрашивал за него: "Что же я за человек такой, если ко мне приходят столь высокие гости?" (В этом отношении содержание снов указыва­ло на скрытую манию величия, уравновешивавшую комплекс неполноценно­сти. Подсознательная мысль о некоей избранности обособляла его от окружа­ющих реалий и позволяла оставаться равнодушным перед обязательствами, которые других бы омрачали. Он не чувствовал необходимости доказывать ни себе, ни другим, что превосходство его точки зрения вытекает из его больших достоинств.

В сущности, он неосознанно играл в двуличную игру, и сны пытались дове­сти ее суть до сознания окольным образом. Ведь иметь в приятелях Наполеона, а в собеседниках — Александра Великого, такое может почудиться только чело­веку, страдающему от комплекса собственной незначительности. Напрашивает­ся вопрос: а почему бы сну прямо и открыто не заявить об этом без всяких околичностей?

Меня нередко спрашивали об этом, да и сам я не раз задавал такой вопрос себе. Очень часто меня поражали ухищрения, на которые пускались сновиде­ния, лишь бы избежать определенности в их сообщении или обойти главное звено. Фрейд допускал, что у психики существует специфическая функция, ко­торую он назвал "цензорской". Он предположил, что се роль состоит в иска­жении снообразов, доведении их до вводящей в заблуждение неузнаваемости с тем, чтобы сбить с толку спящее сознание относительно действительного объ­екта сна. Пряча критическую мысль от спящего, "цензор" тем самым охраняет его от шока неприятных реминесценций. Я, однако, скептически отношусь к теории о том, что сны — это стражники крепкого сна, ведь часто они мешают спать.

Скорее это выглядит, как будто сознание "высвечивает" подпороговое содер­жимое психики. Подсознание хранит идеи и образы в существенно меньшем напряжении, чем то, что присуще осознанному состоянию. Под порогом со­знания теряется яркость изображения, а связи между образами и идеями ста­новятся менее последовательными и рациональными, более зыбкими, близки­ми к аналогии и, следовательно, все более неразличимыми. Это ощущается и в состояниях, близких ко сну, усталости, ознобе или отравлении. Но если что-то вдруг добавляет энергии любому из этих туманных образов, то по мере про­движения от неосознанности к порогу осознания восприятие их становится четче.

Отсюда ясно, почему сны часто проявляют себя как аналогии или почему один образ сновидения перетекает в другой, и при этом ни логика, ни обыч­ное для бодрствования восприятие времени, похоже, не действуют. Формы, принимаемые снами, обычны для подсознания, поскольку материал, из кото­рого они складываются, удерживается в подсознании именно в таком виде. Сновидения вовсе не охраняют крепкий сон от "недопустимых желаний", как назвал их Фрейд. То, что он назвал "маской", в действительности — форма, которую любые импульсы естественным путем принимают в подсознании. Та­ким образом, сон не может породить сформулированную мысль. Как только он попытается это сделать, он перестанет быть сновидением, ибо он пересе­чет порог осознания. Вот почему сны будто перескальзывают через самые важные для бодрствующего разума моменты, представляя как бы "обрамление" дня сознания—подобно чуть мерцающим звездочкам, появляющимся при полном затмении солнца.

Следует понимать, что символы сновидений большей частью являются не контролируемыми сознанием проявлениями психики. Смысл и целенаправ­ленность не являются прерогативой ума — вся живая природа наделена ими. Нет принципиальных отличий между органическим и психическим процес­сом роста. Как растение порождает соцветия, так психика порождает симво­лы. Любой сон подтверждает это.

Таким образом, через сны (а также озарения, всевозможные импульсы и другие спонтанные явления) силы инстинктивного воздействуют на деятель­ность сознания. Будет ли эффект такого воздействия позитивным или нега­тивным, зависит от сиюминутного состояния подсознания. Если оно содер­жит чересчур много такого, что в нормальной ситуации должно осознаваться, то его функции начинают искажаться: появляются предубеждения, возникают мотивы, психическое значение которых определяется не здоровыми инстинк­тами, а принуждением или пренебрежением. Эти мотивы накладываются на здоровую подсознательную область психики, тем самым искажая ее естествен­ную функцию генерирования первичных символов и сюжетов.

Вот почему психоаналитику, разбирающему случаи умственных рас­стройств, стоит начинать с того, чтобы добиться от пациента более или ме­нее добровольного рассказа об его недостатках и осмысления всех его анти­патий и страхов. (Это напоминает древний церковный институт исповеди, во многом предвосхитивший современные психологические методы). Таково, во всяком случае, общее правило. На практике, однако, если у пациента развито непреодолимое чувство собственной неполноценности или серьезное недомо­гание, это может весьма затруднить и даже полностью помешать ему осознать новые доказательства собственной несостоятельности. Поэтому я часто нахо­дил полезным начинать работу с пациентом с позитивного вступления, обес­печивающего ему поддержку и ощущение безопасности при переходе к ана­лизу болезненных проблем.

Рассмотрим для примера сон о самовозвеличивании, в котором спящий пьет чай с английской королевой или запросто болтает с папой римским. Если тот, кому это приснилось, не шизофреник, то практическое толкование этой символики будет в значительной степени зависеть от сегодняшнего со­стояния его разума или от состояния его "я". Если пациент переоценивает собственные достоинства, то легко показать (на ассоциативном материале) неадекватность и ребячливость его намерений, во многом обусловленных дет­ским стремлением быть похожим на родителей или превзойти их Но если это случай неполноценности, когда всепроникающее чувство ненужности уже захлестнуло все положительные качества личности пациента, то было бы крайне неправильно еще более подавлять его показом того, какой он инфан­тильный, нелепый и даже испорченный. Это резко усилило бы его чувство незначительности, а также вызвало бы лишь сопротивление лечению.

Нет такого терапевтического метода или доктрины, которые подходили бы каждому больному, ибо любой пациент—это личность, находящаяся в своем особом состоянии. Я помню одного больного, лечение которого заняло де­вять лет. Каждый год я наблюдал его всего несколько недель, поскольку ос­тальное время он находился за границей. С самого начала я понял, что его беспокоит, но столкнулся с тем, что малейшая попытка с моей стороны при­близиться к истине вызывала бурную защитную реакцию, угрожавшую пере­расти в полный разрыв отношений. Нравилось мне это или нет, но я был вынужден предпринимать все усилил для того, чтобы сохранить отношения, и следовать его настроениям, которые, вслед за его снами, уводили нас далеко от сути его невроза. Тематика наших бесед была настолько широка, что я едва не винил себя в том, что ввожу в заблуждение пациента. Только лишь медленное, но заметное улучшение его состояния удерживало меня от того, чтобы раскрыть ему грубую истину.

На десятый год, однако, больной объявил себя полностью выздоровевшим и избавившимся от всех мучивших его расстройств. Я был крайне удивлен, так как теоретически он был неизлечим. Заметив мое изумление, он сказал, улыбнувшись (цитирую): "Больше всего я благодарен вам за безупречные чуткость и терпение, позволившие перехитрить болезненный источник невроза. Теперь я готов вам рассказать о нем. Если бы я мог раньше спокойно гово­рить об этом, то на первой же консультации рассказал бы все. Но тогда мои отношения с вами не сложились бы. Куда бы я тогда обратился? Я оказался бы моральным банкротом. За десять лет я научился доверять вам, и по мере роста моего доверия улучшалось и мое состояние. Я выздоровел, потому что этот постепенный процесс восстановил мою веру в самого себя. Теперь у меня достаточно сил, чтобы обсуждать терзавшую меня проблему".

Затем он с опустошающей откровенностью рассказал свою боль, и тогда я понял, почему процесс лечения проходил в такой необычной форме. Дело в том, что пережитый пациентом шок был такой силы, что он не мог в оди­ночку противостоять ему. Он нуждался в чьей-то поддержке, а терапевтиче­ская задача заключалась здесь не столько в применении клинической теории, сколько в постепенном восстановлении доверия.

Случаи, подобные описанному, научили меня приспосабливать методику к особенностям конкретного пациента, а не углубляться в общетеоретические размышления, которые могут оказаться неприменимыми на практике. Накоп­ленное за шестьдесят лет практики знание человеческой природы научило меня рассматривать каждый случай болезни как новый, к которому я должен подобрать особый ключ. Иногда я, не колеблясь, погружался в тщательный анализ событий и фантазий детства; другой раз начинал с верхушки, даже если это означало головокружительный подъем к вершинам отвлеченной ме­тафизической мысли. Главное—понять язык индивидуальности больного и вместе с его подсознанием на ощупь пробираться к свету. И здесь от случая к случаю могут требоваться совершенно разные приемы.

Это особенно верно для толкования символов. Двум разным людям могут присниться почти идентичные сны. (Клиническая практика быстро обнаружи­вает, что подобные совпадения не так необычны, как может показаться неспе­циалисту). Тем не менее, если один из них молод, а другой — в годах, то проблемы, беспокоящие их, будут отличаться, а значит, и давать их снам одно и то же толкование было бы нелепо.

Подходящим примером может служить сон о том, как группа молодежи скачет на лошадях по бескрайнему полю. Тот, кому снится — впереди, он пры­гает через ров с водой и берет это препятствие. Остальные падают в ров. Молодой человек, рассказавший мне этот сон, был осторожным интровертом. Однако такой же сон я слышал и от пожилого человека, отважного по натуре, всегда очень активного и предприимчивого. Когда ему приснился этот сон, он был инвалидом, приносящим немало хлопот докторам и сиделкам. Несоб­людение предписаний врачей шло ему во вред.

Мне было ясно, что молодому человеку сон говорил, что он должен делать, а пожилому — указывал на то, что он еще продолжал делать. Молодого и колеблющегося этот сон воодушевлял, старый же не нуждался ни в каком воодушевлении, так как все еще переполнявший его дух приключений стал в действительности для него обузой. На этом примере хорошо видно, что тол­кование снов и символов во многом зависит от состояния разума сновидца и особенностей его жизни.

 

Архетип в символике сновидений

Я уже высказывал предположение о том, что сны выполняют задачу компенса­ции. Это допущение означает, что сновидение — это обычное психическое яв­ление, в процессе которого неосознанные реакции или спонтанные импульсы передаются сознанию. Многие сны можно расшифровать с помощью сновидца, Его объяснения по поводу подтекста сна и вызываемых его символикой ассо­циаций зачастую позволяют охватить все аспекты сновидения.

Этот метод применим при обычных ситуациях, когда вы слышите сон-другой от родственника, приятеля или пациента в разговоре с ними. Однако когда речь идет о серии навязчивых снов или о снах с ярко выраженной эмоцио­нальной окраской, личных ассоциаций сновидца обычно не хватает для удов­летворительного толкования. В таких случаях мы должны принять во внима­ние явление (впервые описанное и откомментированное Фрейдом), заключаю­щееся в частом попадании в сновидения элементов, не принадлежащих лично­сти сновидца и никак не соотносимых с его опытом. Эти элементы, уже упо­минавшиеся выше, были названы Фрейдом "останками древности" и представ­ляют собой образные мысли, объяснение присутствия которых нельзя обнару­жить в жизни сновидца. Похоже, что они являются первозданными, врожден­ными и унаследованными от первобытных людей формами разума.

Раз человеческое тело представляет из себя целую галерею органов, у каж­дого из которых своя долгая история эволюции, логично было бы ожидать такого же устройства и от разума. Последний не может не иметь предыстории, коли она была у тела, в котором разум обитает. Говоря о "предыстории", я вовсе не имею в виду, что разум развивается, соотносясь с прошлым посредст­вом языка и других традиций культуры. Я имею в виду биологическое, неосоз­нанное развитие ума в доисторическую эпоху наших древних пращуров, пси­хика которых еще не далеко ушла от животных.

Эта неизмеримо древняя психическая материя образует основу нашего разу­ма подобно тому, как структура нашего организма повторяет общие анатоми­ческие черты млекопитающих. Натренированный взор анатома или биолога сразу же отыщет многочисленные следы этих общих черт в теле человека. Точно так же опытный исследователь разума обнаружит много аналогий в том, что снится современным людям, с творениями первобытного разума — его кол­лективными представлениями, образами и мифологическими сюжетами.

Биолог прибегает к сравнительной анатомии, и психотерапевту тоже требу­ется своего рода "сравнительная анатомия психики". Ему в действительности надо иметь не только достаточный опыт в области снов и других проявлений деятельности подсознания, но и глубокие познания в мифологии в самом ши­роком смысле этого слова. Не владея таким инструментарием, невозможно отслеживать указанные аналогии, а это очень важно. Как, например, распознать их в неврозе принуждения и в классическом случае одержимости демонами, не имея достоверных знаний о том и другом?

Мой подход к "останкам древности", которые я называю "архетипами" или "первообразами", постоянно подвергался критике со стороны людей, не имеющих достаточных знаний в психологии сновидений и в мифологии. Термин "архетип" часто понимают неправильно — как означающий некоторые вполне определенные мифологические образы или сюжеты. Таковые, однако, суть лишь осознанные представления, и было бы нелепо полагать, что они с их изменчивостью могут передаваться по наследству.

Архетип проявляется в тенденции формирования этих представлений вокруг одной центральной идеи: представления могут значительно отличаться деталя­ми, но идея, лежащая в основе, остается неизменной. Существует, например, много представлений о братской вражде, но сама идея не меняется. Мои кри­тики сочли — и это не верно — что я имею дело с "унаследованными представ­лениями", и отвергли из-за этого идею архетипа как нечто суеверное. Они не приняли во внимание, что если бы архетипы порождались нашим сознанием (или обретались им), то мы бы наверняка понимали их, а не приходили бы в замешательство или изумление при их явлении нашему сознанию. В сущности, они представляют собой заложенные инстинктом устремления, такие же, как у птиц к гнездованию, а у муравьев к устройству упорядоченных поселений.

Здесь я должен прояснить вопрос о связи, существующей между инстинкта­ми и архетипами. То, что мы называем инстинктами, есть собственно физио­логические потребности, воспринимаемые органами чувств. Одновременно они проявляют себя в фантазиях, зачастую обнаруживая свое присутствие лишь в символически-образной форме. Такие проявления я и называю архети­пами. Как они впервые возникли, никто не знает, а появиться они могут—и появляются — в любое время и в любом месте, даже там, где исключена воз­можность прямой или перекрестной (через миграцию) передачи подобной информации по наследству.

Я помню много случаев, когда ко мне обращались люди, сбитые с толку своими снами или снами своих детей. Они терялись в догадках, но не могли понять смысл явленных во сне образов, которые не увязывались ни с событи­ями их жизни, ни жизни их детей. И это несмотря на высокую образованность некоторых из них. В числе их. были даже психотерапевты.

Я хорошо помню одного профессора, имевшего видение и подумавшего, что он сходит с ума. Он пришел ко мне в состоянии полнейшей паники. В ответ я просто взял с полки книгу, написанную около четырехсот лет назад, и пока­зал пациенту гравюру по дереву, изображавшую в точности то, что ему яви­лось. "Нет причин думать, что вы нездоровы, — сказал я ему. — О вашем виде­нии было известно еще четыреста лет назад". После этого он, совершенно обессилев, опустился в кресло, но на голову больше не жаловался.

Однажды ко мне обратился мужчина, психиатр по профессии, по очень серьезному поводу. На одну из консультаций он принес написанную от руки книжечку, подаренную ему десятилетней дочерью по случаю Рождества. В ней были описаны ее сны двухлетней давности. Снов причудливее я не встречал и хорошо мог понять, почему отец девочки более чем озадачен их содержанием. Хотя и детские, они производили жуткое впечатление. Отцу было совершенно непонятно, откуда могли взяться такие фантазии. Наиболее примечательными были следующие сюжеты:

1. "Лютый зверь", змееподобный монстр, усеянный рогами, убивает и пожи­рает всех других зверей. Но с четырех углов приходит Бог, а в действительно­сти четыре разных божества, и оживляет всех убитых животных.

2. Вознесение на небеса, где в полном разгаре праздник языческих танцев; и сошествие в ад, где ангелы творят добро.

3. Орда маленьких зверьков угрожает спящей. Вдруг они вырастают до ог­ромных размеров, и один съедает девочку.

4. В мышку проникают черви, змеи, рыбы и человекоподобные существа. Так мышь превращается в человека. Иллюстрирует четыре стадии происхождения человечества.

5. Видна как бы под микроскопом капля воды. Девочка видит, что капля наполнена ветками деревьев. Иллюстрирует происхождение мира.

6. Плохой мальчик держит ком земли и бросается во всех, кто проходит. Тем самым все проходящие мимо становятся плохими.

7. Пьяная женщина сваливается в реку и выходит из нее помолодевшей и трезвой.

8. Сцена в Америке, где множество людей скатываются к муравейнику, где их атакуют муравьи. Спящая в панике падает в речку.

9. Пустыня на Луне, в пески которой спящая проваливается так глубоко, что попадает в ад.

10. Девочка видит светящийся шар. Она касается его, из него идет пар, появ­ляется мужчина и убивает ее.

11. Девочке снится, что она опасно больна. Вдруг прямо из-под кожи появ­ляются птицы и покрывают полностью ее тельце.

12. Тучи комаров закрывают солнце, луну, все звезды, кроме одной, которая падает на спящую.

 В оригинале рукописи на немецком языке каждый сон начинался словами ста­рой сказки: "Как-то раз, давным-давно...". Тем самым девочка хотела передать свое ощущение сна как своего рода сказки, которую она хочет поведать папе в каче­стве рождественского подарка. Отец пытался истолковать сны, исходя из контек­ста жизни его семьи, но у него ничего не получилось, поскольку мотивы снови­дений не имели даже ассоциативной связи с личным опытом членов семейства.

Разумеется, исключить возможность сознательного придумывания этих сно­видений мог только человек, достаточно хорошо знающий ребенка, чтобы положиться на его правдивость. (Тем не менее и в этом случае они остались бы вызовом нашему пониманию). В данном случае отец был убежден в досто­верности снов, и у меня нет оснований сомневаться в этом. Я был лично знаком с девчушкой, но не мог спросить ее про сновидения, так как тогда подарок еще не был вручен. Жила она за границей, а через год после того Рождества умерла от инфекционной болезни.

Ее сны явно необычны. Главная идея каждого из них явно несет философ­скую нагрузку. Первый, например, говорит о злом монстре, убивающем других зверей, однако Господь вновь дарует им жизнь посредством божественного Апокатастасиса или возрождения. В западном обществе эта идея известна бла­годаря христианской традиции. Ее можно найти в Деяниях Апостолов (3,21): "...Христа, которого небо должно было принять до времен совершения (Слово "совершение" употреблено здесь в значении "преображать, доводя до совер­шенства" (Прим.ред).) всего..." Древнегреческие отцы Церкви (в частности, Диоген) особенно настаивали на идее того, что, когда наступит конец времен, всякая вещь будет восстановлена Спасителем в своем первозданном и совершенном виде. Однако согласно Еван­гелию от Матфея (17, 11) существовало древнееврейское предание об Илии, о котором сказано, что он "должен придти прежде и устроить все". Первое по­слание к Коринфянам (15, 22) так излагает ту же идею: "Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут".

Можно было бы предположить, что ребенку подобные мысли были навеяны катехизисом. Однако религиозная подготовка девочки была весьма слабой. Ее родители называли себя протестантами, но с Библией были знакомы лишь понаслышке. Особенно маловероятно, что девочке объясняли глубочайшую идею Апокатастасиса. Определенно, ее отец никогда и сам не слышал об этом легендарном образе. Девять из двенадцати снов развивают тему разрушения и восстановления. И ни один из них не несет следов знакомства с христианской традицией. Наоборот, они ближе к первобытным мифам. Связь с ними под­тверждается появлением другой темы — "космогонического мифа" (о сотворе­нии мира и человека) в четвертом и пятом сновидениях. Эта связь прослежи­вается и в Первом послании к Коринфянам (15, 22), только что процитирован­ном, где Адам и Христос (смерть и воскресение) соединены вместе.

Общая идея о Христе-Спасителе относится к всемирной и дохристианской теме героя-избавителя, который, будучи съеден чудовищем, появляется чудес­ным образом опять, победив проглотившее его чудище. Когда и где появилась эта идея, никто не знает. Мы даже не знаем, как подступиться к этой проблеме. Очевидно одно; каждое поколение, судя по всему, воспринимает эту тему как предание, дошедшее от прадедов. Таким образом, мы смело можем предполо­жить, что "начало" было заложено в те времена, когда человек не осознавал, что у него есть миф о герое, — то есть тогда, когда он еще не мог сознательно размышлять о том, что произносит вслух. Фигура героя — это архетип, сущест­вующий с незапамятных времен. Появление архетипов у детей имеет особенно важное значение, поскольку в этих случаях, как правило, больше уверенности в отсутствии прямого доступа ребенка к той или иной теме. В данном случае семья девочки была лишь поверхностно знакома с христианской традицией. Христианские мотивы можно, конечно, представить идеями о Боге, ангелах, Небесах, Преисподней и силах зла. Но манера, в которой они преподнесены у девочки, указывает на абсолютно не христианское их происхождение.

Возьмем первый сон о Боге, предстающем в облике четырех божеств, при­ходящих из "четырех углов". Что это за углы? Ведь сон не упоминает ни о какой комнате. Да комната и не вписалась бы в картину по всей видимости космического масштаба с участием самого Вседержителя. Четверичность сама по себе довольно странна как идея, хотя и играет большую роль во многих религиях и философских системах. У христиан ее превосходит понятие Трои­цы, известное, надо признать, той девчушке. Но много ли сегодня найдется таких обычных бюргерских семей, в которых слышали хоть что-то о божест­венной четверичности? Эта идея была одно время довольно известна среди средневековых адептов алхимии. Однако уже в начале XVIII века она сошла на нет и по меньшей мере два столетия находилась в полнейшем забвении. Отку­да в таком случае могла подобрать ее девочка? Из видения Иезекииля? Но в христианстве не тождественны Бог и херувим.

Тот же вопрос можно было бы задать и по поводу рогатого змея. Да, в Библии упоминаются многие звери с рогами — в Книге Откровений, например. Однако все они, судя по всему, четвероноги, хотя их повелителем является дракон, что по-гречески (Drakon) также означает змею. В работах алхимиков XVI века встре­чается рогатый змей, называемый quadricornutus serpens (четырехрогий змей). Он символизирует планету Меркурий и противопоставляется христианской Тро­ице. Но это весьма шаткое свидетельство. Насколько мне удалось проверить, лишь один автор упоминает об этом, и девочка никак не могла его прочесть.

Во втором сне появляется явно не христианская идея — общепринятые цен­ности, перевернутые с ног на голову: языческие пляски в раю и благодеяния ангелов в аду. Эта символика предполагает относительность моральных ценно­стей. Как ребенок мог подступиться к такой революционной мысли, достойной гения Ницше?

Эти вопросы заставляют задать еще один: в чем компенсаторное значение этих снов? Ведь девочка несомненно придавала им значение, раз подарила отцу на Рождество. Если бы такие сны приснились какому-нибудь первобытно­му шаману, то было бы логично предположить, что это вариации размышле­ний о смерти, возрождении или восстановлении, о происхождении мира, со­здании человека и относительности ценностей. Однако пытаться истолковать их с позиций личного опыта было бы безнадежно трудным делом. Бесспорно, эти сны передают "коллективные образы", сходные отчасти с тем, чему обуча­ли юношей в первобытных племенах перед их посвящением в мужчины. Тогда им говорили о боге или божествах, или о животном — "основателе племени", о том, как они создали мир и человека, а также о конце мира и значении смерти. Практикуются ли у нас, христиан, аналогичные поучения молодых? В годы юности — да. Но многие люди опять начинают размышлять о подобных вещах в старости, незадолго до смерти.

Получилось так, что та девочка находилась одновременно в двух указанных ситуациях: она приближалась к половой зрелости и... к концу своей жизни. В символике ее сновидений почти ничто не указывало на приближение нор­мальной взрослой жизни, но было предостаточно намеков на разрушение и восстановление. Когда я впервые прочел их, меня охватило жуткое ощущение несчастья. Ведь эти символы указывали на совершенно особый характер ком­пенсирования, которого никак нельзя было ожидать у девочки такого возраста.

Сны открывали неожиданную и довольно жутковатую сторону жизни и смерти. Было бы понятно, если бы нечто подобное приснилось пожилому человеку, оглядывающемуся на прожитую жизнь, но не ребенку, у которого все еще впереди. От этих снов веяло не радостью переполненной чувствами юно­сти, а ощущением подступившей старости, когда жизнь воспринимается как "скоротечный сон", как гласит древнеримское изречение. Ибо жизнь этого ребенка была похожа на ver sacrum vovеndum (обет жертвы весенней), как сказал известный поэт древнего Рима. Практика показывает, что невидимо приближающаяся смерть отбрасывает adumbratio (тень предваряющую) на жизнь и сны жертвы. Даже алтарь в христианских церквях символизирует, с одной стороны, захоронение, а с другой — место возрождения, то есть транс­формацию смерти в жизнь вечную.

Вот такие идеи пришли ребенку во сне. Они явились как бы кратким курсом подготовки к смерти, состоящим из коротких историй наподобие тех, что сообщались в первобытных племенах юношам при инициации, или дзен-буддистских коанов.

 По содержанию они отличались от ортодоксальной христи­анской доктрины, более походя на древние представления первобытных лю­дей. Создавалось впечатление, что они возникли на обочине исторического процесса в давно забытых психических источниках, питающих с незапамятных времен философские и религиозные размышления о жизни и смерти.

Это выглядело, как если бы события будущего отбрасывали тень в настоя­щее, пробуждая у ребенка обычно не дающие о себе знать характерные мысли, описывающие или сопровождающие приближение фатального исхода. Хотя специфическая форма их проявления у каждого человека индивидуальна, они всегда соответствуют одной общей схеме, которая является коллективным со­зданием. Они встречаются повсеместно и во все времена, подобно тому, как инстинкты у животных от вида к виду сильно изменяются, но служат одним и тем же общим целям. Мы не считаем, что каждое вновь рожденное животное создает или приобретает свои инстинкты в индивидуальном порядке. Следова­тельно, мы не должны полагать, что и человек, родившись, начинает изобре­тать заново человеческий образ действий. Как и инстинкты, схемы коллектив­ной мысли являются по отношению к человеческому разуму врожденными и унаследованными. И действуют они при возникновении соответствующих об­стоятельств более или менее одинаковым образом у всех нас.

Эмоциональные проявления, к которым относятся и мыслительные схемы, узнаваемо идентичны повсюду. Мы можем распознать их и у животных, которые понимают друг друга в этом отношении, даже если принадлежат к различным видам. А насекомые с их способностью к сложным функциям симбиоза? Боль­шинство из них не знает своих родителей, у них нет никого, кто мог бы обучить их. Зачем же допускать, что человек — единственное существо, лишенное специ­фических инстинктов, или что его психика лишена каких бы то ни было следов эволюционного развития? Разумеется, если отождествлять психику и сознание, то легко можно прийти к ошибочной идее, что человек приходит в мир с неза­полненной психикой, а в последующие годы она лишь аккумулирует личные опыт и впечатления. Но психика больше, чем сознание. У зверей сознания мало, но многие импульсы и реакции указывают на наличие психики; первобытные люди делают многое неосмысленно, не понимая значения своих действий.

Многие образованные люди не представляют подлинного значения рождест­венской елки или пасхального яйца. То есть, они что-то делают, не зная зачем. Я склонен считать, что испокон веков люди что-то делали, чем-то занимались, и лишь спустя долгое время кто-то задался вопросом: зачем все это делается? Врач-психотерапевт постоянно имеет дело с пациентами, которые в других ситуациях вполне разумны, но в клинике ведут себя весьма специфически. Их действия непредсказуемы, а сами они не имеют ни малейшего понятия о том, что делают или говорят. Их как будто внезапно охватывает необъяснимое со­стояние неблагоразумия. Снаружи кажется, что такие реакции и импульсы име­ют глубоко личностную природу. В действительности же они направляются предопределенной и всегда готовой к действию системой инстинктов, свойст­венных именно человеку. Характерные мысли, всеми понимаемые жесты, мно­гие позы следуют шаблонам, сложившимся задолго до обретения человеком способности к рассудочному мышлению.

Можно даже предположить, что первоначально способность человека к раз­мышлению возникла благодаря болезненному переживанию какого-то сильно­го эмоционального потрясения. Возьмем как пример бушмена, который, разъ­ярившись до исступления от неудачной рыбалки, сворачивает шею своему лю­бимому и единственному сыну. Глядя затем на бездыханное тельце в своих руках, он понимает, что совершил непоправимое, и его охватывает безмерная горечь утраты. Теперь эта боль запомнится ему навсегда.

Мы не можем узнать, действительно ли такого рода переживания были перво­причиной развития человеческого сознания. Но не вызывает сомнений, что пе­реживание подобного шока часто необходимо, чтобы человек очнулся и начал обращать внимание на то, что он делает. Широко известен случай, происшедший в XIII веке с испанским дворянином Раймондом Луллием. После долгих усилий ему наконец удалось добиться тайного рандеву с дамой своего сердца. Она молча приспустила платье и показала ему грудь, обезображенную раком. Испытанное потрясение переменило жизнь идальго — он стал известным теологом и одним из известнейших миссионеров христианства. В подобных случаях резких пере­мен часто обнаруживается, что это результат долгой работы архетипа с подсоз­нанием, искусно выстроившего цепочку обстоятельств, обусловивших кризис­ную ситуацию. Подобные свидетельства показывают, что архетипы — не просто устоявшиеся шаблоны мышления. Нет, это динамичные явления, проявляющиеся в форме импульсов столь же спонтанных, как и инстинкты. Иногда приходят та­кие сны, видения или мысли, причину появления которых не удастся найти при самом тщательном поиске. Это не значит, что ее не существует. Она есть, но из-за удаленности или расплывчатости распознать ее невозможно, В таких случаях на­до подождать, либо пока сон и его значение не будут достаточно растолкованы, либо пока не произойдет какое-то событие, проясняющее сон.

В момент сна это событие может еще не наступить. Однако подсознание и его сны так же часто заняты будущим и его возможностями, как и сознание. Ранее было широко распространено поверье, что главная роль сновидений — это предсказание будущего. В древности и в средние века сны использовались для медицинских прогнозов. Я могу подтвердить на примере нынешних сно­видений достоверность прогноза (или предвидения), содержавшегося в снови­дении, о котором упоминает Артемидор из Далтиса (второй век после Р.Х.): одному человеку приснилось, что он видит гибель отца в огне пожара, охва­тившего дом. Некоторое время спустя он сам умер от phlegmone (огонь, жар), что, по-моему, было пневмонией.

 Так случилось, что мой коллега заболел однажды смертельно опасной гангре­нозной лихорадкой — фактически флегмоной. Его бывшему пациенту, ничего не знавшему о характере болезни своего врача, приснился сон. будто врач умирает в сильном огне. В это время тот врач лег на обследование, болезнь только на­чиналась. Пациент знал лишь, что врач его заболел и лег в больницу. Через три недели несчастный скончался. Этот пример показывает, что сны могут предва­рять или прогнозировать события. Это надо учитывать любому, кто пытается толковать сновидения, особенно когда сон имеет ярко выраженный подтекст, не находящий объяснения в окружающей действительности. Обычно такие сны по­являются ни с того ни с сего, вдруг, и вы гадаете, с чего бы это. Конечно, если бы знать его скрытый смысл, то понятна была бы и причина его возникновения. Все дело в том, что лишь сознание пребывает еще в неведении, подсознание же, судя по всему, уже в курсе и сделало свои выводы, которые и отобразились в сновидении. Вообще складывается впечатление, что подсознание способно ана­лизировать факты и строить на этой основе умозаключения в такой же степени, как и сознание. Более того, в определенных случаях обработка фактов и пред­видение конечного результата становится возможным благодаря, а не вопреки отсутствию осознанной информации о них.

Однако, насколько можно -судить по сновидениям, подсознание мыслит инс­тинктивно. Это важная особенность. Логический анализ является прерогативой сознания — мы делаем наш выбор, исходя из здравого смысла и имеющихся знаний. Действия же подсознания, похоже, направляются главным образом ин­стинктивными импульсами, представленными соответствующими образными мыслями, то есть архетипами. Если попросить врача описать ход болезни, он применит рациональные понятия, такие как "инфекция" или "озноб". Сон более поэтичен. Он представит страдающее от болезни тело как дом, а высокую тем­пературу — как огонь, его пожирающий.

Как показано выше, мозг, находящийся под воздействием архетипа, подошел к ситуации точно так же, как и во времена Артемидора. Подсознание интуитивно уловило нечто, витающее в воздухе, и пропустило сквозь призму архетипа. Это означает, что место сознания с его логикой заняло архетипическое мышление, взяв на себя задачу прогнозирования. Другими словами, архетипы могут дейст­вовать по собственной инициативе и обладают собственной специфической энергией. Все это позволяет им самостоятельно осмысливать ситуацию (в при­сущей им символической форме) и вмешиваться в нее, порождая импульсы и мысли. В этом отношении они очень похожи на комплексы — появляются и ис­чезают по своей прихоти. При этом частенько мешая нашим осознанным наме­рениям или видоизменяя их, ставя при этом нас в затруднительное положение.

Энергетику архетипов можно почувствовать по особому очарованию, сопро­вождающему их появление. Они как будто завораживают. Эта особенность ха­рактерна и для личных комплексов, только последние проявляются в истории индивида, а общественные комплексы архетипического характера — в истории человечества. Личные комплексы могут породить лишь пагубное пристрастие к чему-либо, архетипы дают жизнь мифам, религиям и философским концепциям, воздействующим на целые народы и разделяющим исторические эпохи. Мы ви­дим комплексы как компенсацию за однобокость или ошибочность рассудочно­го восприятия. Таким же образом можно интерпретировать религиозные мифы как своего рода ментальную терапию от страданий и волнений всего человече­ства — голода, войн, болезней, старости, смерти.

Всемирно распространенный миф о герое, например, всегда описывает могуче­го человека или богочеловека, побеждающего зло в любых его проявлениях в виде драконов, змей, чудовищ, демонов и т. д., и спасающего людей от разрушений и ги­бели. Произнесение или ритуальное повторение священных текстов и церемоний, а также поклонение такому герою посредством танцев, музыки, гимнов, молитв, жертвоприношений заставляют трепетать аудиторию (как будто силою магическо­го заклинания) и способствуют самоотождествлению зрителей с героем.

Если попытаться взглянуть на подобную ситуацию глазами верующего, то, возможно, мы поймем, как обыкновенный человек может освободиться от сво­его бессилия и убогости и обрести (хотя бы временно) почти сверхчеловече­ские способности. Довольно часто убежденность держится достаточно долго, накладывая определенный отпечаток на жизнь верующего. Такая убежденность может даже быть характерной для общества в целом. Замечательный пример — элевсинские мистерии, окончательно запрещенные в начале седьмого века хри­стианской эры. Вместе с дельфийским оракулом они выражали самую сущность и дух Древней Греции, Если значительно увеличить масштаб, то сама христиан­ская эра обязана своим именем и значением древней мистерии о богочеловеке, корни которой уходят в архетипический миф Осириса-Гора Древнего Египта.

Обычно считается, что основные мифологические идеи были придуманы в какой-то момент доисторического прошлого старым и мудрым философом или пророком, а потом приняты на веру доверчивыми и простодушными людьми. Говорят также, что предания, дошедшие от охочего до власти духовенства, рас­сказывают не о происшедших в действительности, а лишь о желаемых событиях. Однако само слово "изобретать" ведет свое происхождение от латинского invenire, означающего "находить". Чтобы что-то "найти", надо сначала "поискать". А поиск предполагает некоторое предварительное знание о том, что хотят найти.

Позволю себе вернуться к странным образам, приснившимся девочке. Непо­хоже, чтобы она их придумала, так как она была удивлена их появлению. Скорее, она восприняла их как нечто необычное и неожиданное, достойное стать подарком отцу на Рождество. Тем самым она отнесла эти истории к сфере дожившей до наших дней христианской мистерии: рождению Господа нашего, окутанному тайной вечнозеленого дерева, несущего новорожденный Свет. (На это указывает пятый сон девочки).

Хотя условная связь Христа с образом дерева многократно освещалась раз­ными авторами, родители девочки вряд ли сказали бы что-то вразумительное, если бы их спросили, с какой целью они украшают елку горящими свечами в каждое Рождество Христово. "Это просто рождественская традиция" — ответили бы они. Для обстоятельного ответа на этот вопрос потребовалась бы целая диссертация о древней символике изображения умирающего божества в при­вязке к культу Великой Матери (символом которой является дерево). И ведь это только один из многих аспектов. Чем глубже мы изучаем происхождение "кол­лективных образов" (или догм, говоря языком священнослужителей), тем боль­ше мы наталкиваемся на переплетение нескончаемых архетипических струк­тур, не осмысленных до прихода современной эпохи. Парадоксально, но факт: мы больше знаем о символике древних миров, чем любое жившее до нас поколение. Дело в том, что прежде люди не задумывались над окружавшими их символами, поскольку они попросту являлись частью их жизни. Их вдохновля­ющее действие было неосознанным и потому незаметным.

Проиллюстрирую это опытом, полученным из контакта с дикарями, живущи­ми в Маунт Элгон (Африка). Каждое утро на рассвете они выходят из хижин и, подышав или сплюнув себе на ладони, простирают их навстречу первым лучам солнца, будто предлагая восходящему богу, mungu, свое дыхание или плевки. (Объясняя этот ритуал, они использовали слово "mungu" из языка суахили, имеющее общий корень с полинезийскими mana или mulungu. Эти близ­кие ему слова означают силу или сверхъестественные способности и всесущность, которые нам следовало бы назвать божественными. Таким образом, сло­во mungu на языке этого племени — просто эквивалент Аллаха или Господа). Когда я спросил, зачем они совершают это действо и почему, дикари оказались в полнейшей растерянности. И лишь ответили: "Мы всегда так делали, всегда, когда встает солнце". Они посмеялись над очевидным выводом о том, что солнце—это mungu. На самом деле, когда солнце встало, оно перестало быть mungu. Mungu — это только момент утренней зари. Для меня было очевидно, чем они занимались, а для них — нет. Они просто делали это, не задумываясь, не в состоянии понять самих себя. Я же счел, что они предлагают mungu свои души, так как дыхание (жизни) и плевок означают субстанцию души. Под­ышать или плюнуть на что-либо всегда считалось магическим действием. Так, Иисус вылечил незрячего, поплевав ему на глаза. Таким же образом сын уми­рающего отца ловит ртом его последний выдох, чтобы душа его переселилась к нему. Весьма маловероятно, что этим африканцам когда-либо в прошлом было более понятно значение упомянутой церемонии. В действительности скорее всего их пращуры знали еще меньше, потому что их поступки были менее осознанными.

Как говорит гетевский Фауст "Im Anfang war die Tat" (В начале было дело). "Дела" никогда не изобретались, а делались; а вот мысли — сравнительно позд­нее открытие человека. Сначала к совершению "дел" его подталкивали неосоз­наваемые факторы. Прошло много времени, прежде чем он начал задумываться над причинами, побуждающими его к действию. Наконец, еще больше времени потребовалось, чтобы дойти до абсурдной идеи, будто действует он сам, то есть его разум не воспринимает никаких побуждений, кроме своих собственных.

Мы бы посмеялись над предположением об изобретающем самого себя рас­тении или животном. Тем не менее находятся люди, считающие вполне серь­езно, что психика или разум изобрели себя сами, став тем самым своими создателями. На самом деле разум обрел нынешнее состояние сознания путем развития — так же, как из желудя получается дуб, а из ящеров — млекопитаю­щие. Он очень долго развивался, и процесс этот не прекращается и теперь. Это означает, что нами движут как внутренние, так и внешние стимулы.

Эти внутренние побуждения вырастают из глубин, не имеющих отношения к сознанию и не контролируемых им. В древних мифах эти силы назывались mana, или духами, демонами, даже богами. Они так же активны сегодня, как и в былые времена. Если они совпадают с нашими желаниями, то мы говорим, что у нас хорошее предчувствие или импульс, и радуемся своей проницатель­ности. Если они направлены против нас, то мы говорим, что нам не везет, или что кто-то ополчился против нас, или что жизнь вступила в черную полосу. Единственное, что мы отказываемся признать, — это нашу зависимость от "сил", лежащих за пределами нашего контроля.

Вместе с тем нельзя отрицать, что за последнее время цивилизованный че­ловек приобрел некоторую силу воли, которой может распоряжаться по своему усмотрению. Он научился эффективно работать, не прибегая к песнопениям и барабанному бою, которые ранее вводили его гипнотическим путем в состоя­ние готовности к работе. Он может даже обойтись без ежедневной молитвы о Божьей помощи. Он может выполнить то, что наметил, как и перейти без помех от слов к делу — в отличие от первобытного дикаря, каждый шаг кото­рого тормозили страхи, предрассудки и другие невиданные препятствия. Пред­рассудком же современного человека является девиз: "Воля решает все".

За свои убеждения, однако, современному человеку приходится расплачи­ваться весьма чувствительным образом — он все менее может разобраться в самом себе. Он не видит, что при всей его рациональности и всем умении им руководят неконтролируемые "силы". Его боги и демоны вовсе не исчезли, они получили новые имена. Неуемность, смутные предчувствия, психологические осложнения, ненасытная тяга к пилюлям, спиртному, табаку, еде и, прежде всего, множество неврозов — не дают ему продыху.

 

Душа человека

Сознание цивилизованного человека — это часть психики, надежно отделивша­яся от первичных инстинктов, которые, впрочем, никуда не делись. Они лишь утратили контакт с сознанием и вынуждены напоминать о себе окольными путями. Например, через симптомы невроза или такие неожиданности, как забывчивость, оговорки, безответственное поведение.

Человеку нравится считать себя хозяином своей души. Но коль скоро он не способен контролировать свои настроения и эмоции или осознавать мириады тайных путей (способов), которыми образования подсознательного пользуют­ся, чтобы добиться от нас нужного им решения или порядка, он определенно не может считаться хозяином своей судьбы. Эти неосознаваемые факторы су­ществуют благодаря самостоятельности архетипов. Современный человек за­щищает самого себя от столкновения с собственной раздвоенностью путем создания системы изолированных участков, где он размещает в определенном порядке происходящие с ним и вокруг него события. Тем самым они как бы хранятся в разных ящичках и не пересекаются.

Как пример такой "ящичной" психологии я хотел бы рассказать об алкоголи­ке, попавшем под благотворное влияние одного религиозного движения, кото­рый бьи так вдохновлен энтузиазмом его участников, что забыл на время о выпивке. Этим незамедлительно воспользовались бойкие клерикалы, громоглас­но заявив о чудесном исцелении, подтверждающем божью милость или эффек­тивность их работы. Однако несколько недель спустя новизна публичных пока­яний для пьянчужки стала блекнуть, и ему потребовалось горячительное для подкрепления. Он опять напился, а его религиозные благодетели решили, что случай неисправимый, явно не подходящий для божественного вмешательства, и сдали его в лечебницу, рассудив, что врач разберется лучше, чем Создатель.

Описанная черта современного "цивилизованного" мышления заслуживает более основательного изучения. Ведь она свидетельствует, что разлад личности и психологическая сумятица достигли угрожающего уровня. Если взглянуть на мгновение на человечество как на отдельную личность, то мы увидим, что его несут по течению неосознаваемые силы, и оно тоже склонно запрятывать не­которые проблемы подальше по разным ящикам стола. Вот почему нам следует основательно поразмыслить над тем, что мы делаем. Ведь человечеству угрожа­ют им же порожденные проблемы, представляющие смертельную опасность и выходящие из-под его контроля. Наш мир так же раздвоен, как внутренний мир невротика, и условной разделительной чертой является Железный занавес. Зная об агрессивном стремлении к господству, исходящему с Востока, Запад вынужден чересчур вооружаться для своей защиты, восхваляя одновременно свои добродетели и благие намерения.

Запад не видит, что его собственные пороки, которые он укрывает безупреч­ным этикетом и протоколом в международных отношениях, методично и без зазрения совести демонстрируются ему коммунистической системой. То, что на Западе допускалось под завесой секретности и с некоей стыдливостью (дип­ломатический обман, систематическое притворство, замаскированные угрозы), приходит к нам в открытую и в полной мере с Востока, связывая нас невро­тическими узами. Из-за Железного занавеса на Запад глядит, ухмыляясь, его собственная злая тень.

Такая ситуация является главной причиной особого чувства беспомощности, охватывающего многих людей, живущих на Западе. Они начали понимать, что трудности, с которыми мы сталкиваемся, скорее морального порядка и что попытки преодолеть их путем накопления гор ядерного оружия или через экономическое "соревнование" мало что дают, ибо являются палкой о двух концах. Многие из нас понимают теперь, что использовать этику и разум пред­почтительнее, так как они обеспечивают нам психологический иммунитет от нескончаемо множащейся инфекции.

 Однако все попытки такого рода демонстрировали до сих пор свою край­нюю неэффективность, неизбежную до тех пор, пока мы пытаемся убедить себя и весь мир в ошибочности их (то есть наших оппонентов) действий. Мы скорее приблизились бы к цели, попытавшись признать свою собственную тень вместе с ее отвратительными деяниями. Зная об этой тени, представляю­щей собой темную сторону нашей натуры, мы обрели бы иммунитет от любых моральных и умственных проказ и происков. В теперешней же ситуации мы доступны любой чуме, поскольку мы занимаемся практически тем же, что и они. Все это усугубляется тем, что мы не понимаем и не хотим понять, что мы творим под прикрытием хороших манер.

У коммунистической системы есть один большой миф (мы называем его иллюзорным, тщетно надеясь на его исчезновение под давлением нашей точки зрения как более весомой). Это освященная временем архетипическая мечта о "Золотом веке" (или о Рае), где человечество наслаждается изобилием всего и вся под великим, справедливым и мудрым руководством вождя, возглавляющего этот грандиозный детский сад. Этот мощный архетип в его инфантильной форме до сих пор удерживает свои позиции в умах жителей Восточного блока, и ему не суждено исчезнуть лишь по причине превосходства наших идей. Наоборот, мы все время подпитываем его нашей собственной незрелостью, ибо западная цивилизация охвачена той же мифологией. Не сознавая этого, мы культивируем те же предрассудки, надежды и мечты. Мы тоже верим в государство общего благоденствия, во всеобщий мир, равенство, в вечные пра­ва человека, в правду и справедливость и (не заявляя об этом громогласно) в Царство Божье на земле.

Грустная же истина заключается в том, что реальная жизнь полна неумоли­мо действующих противоположностей: день сменяется ночью, рождение — смертью, счастье — горем, а добро — злом. И мы не можем даже быть уверены в победе одного над другим — в том, что добро осилит зло, а радость превзой­дет боль. Жизнь—это поле битвы. Так всегда было и будет, а если нет—то жизнь прекратится.

Именно переживание этого конфликта человеком подтолкнуло его к таким мироотрицающим идеям, как ожидание конца света у ранних христиан или отказ от всех земных радостей и надежд у буддистов. Такие взгляды можно бы счесть самоубийственными, если бы они не были вызваны особенностями ос­новных этических постулатов этих двух учений, которые в определенной сте­пени смягчают этот радикализм мировосприятия.

Я подчеркиваю это обстоятельство, потому что в наше время у миллионов людей потеряна вера в любые религии. Эти люди перестали понимать то, чему ранее поклонялись. Пока в жизни все гладко, потеря практически не замечает­ся. Однако все изменяется, когда в жизнь вторгается страдание. Вот тогда люди начинают искать выход и размышлять о смысле жизни и ее непонятных и болезненных аспектах.

Интересно, что к психотерапевту, по моему опыту, чаще обращаются евреи и протестанты, чем католики. Этому можно найти объяснение в том, что като­лическая церковь все еще чувствует себя ответственной за cura animarum (за­боту о благополучии души). Но в наш век науки вопросы, ранее находившиеся в компетенции теолога, скорее зададут психотерапевту. Люди чувствуют важ­ность веры в осмысленность жизни или в Бога и бессмертие. Мощный стимул таким мыслям обычно придает приближение смерти. С незапамятных времен люди раздумывали о Верховном Существе (одном или нескольких) и о поту­стороннем мире. И только сегодня они считают, что могут обойтись без них.

Из-за того, что мы не можем обнаружить на небесах трон Господень, напри­мер, через радиотелескоп, или в более или менее материальной форме, люди на­чинают полагать эти идеи неверными. Я предпочел бы сказать, что они недоста­точно верны, ибо эти концепции сопровождали род человеческий с доистори­ческих времен и все еще прорываются в сознание при каждом удобном случае.

Современный человек может утверждать, что ему эти идеи ни к чему, ссылаясь на отсутствие научных доказательств их истинности. Или, напротив, он может сожалеть о потере своих убеждений. Но поскольку речь идет о невидимом и не­ведомом (Бог выше человеческого понимания, а бессмертие недоказуемо), то к чему волноваться насчет доказательств. Так, если бы мы и не знали о пользе соли в нашем рационе, то все равно пользовались бы благотворным эффектом ее при­менения. Можно, конечно, возразить, что это лишь предрассудок или привычка вкуса, но ее положительное воздействие на наш организм от этого не изменится. Зачем же в таком случае лишать себя воззрений, доказавших свою действенность в кризисных ситуациях и придающих смысл нашему существованию?

Как же нам узнать, что эти идеи неверны? Многие согласились бы со мной, если бы я заявил, что это, скорее всего, иллюзии. Между тем отрицание их существования так же невозможно доказать, как и любое утверждение, осно­ванное на религиозной вере. Таким образом, мы совершенно свободны в вы­боре точки зрения — она в любом случае будет ничем не подкрепленной.

Есть, однако, серьезная причина эмпирического свойства, почему нам следу­ет культивировать недоказуемые мысли. Дело в том, что человеку обязательно требуются идеи и убеждения, придающие смысл его жизни и позволяющие найти свое место во вселенной. Он преодолеет самые невероятные испытания, будучи убежденным в том, ради чего он это делает. Но когда все неприятности уже позади, он может потерпеть сокрушительное поражение, узнав, что участ­вует в идиотской и бессмысленной затее.

Роль религиозных символов как раз и заключается в том, чтобы сделать жизнь людей осмысленной. Индейцы пуэбла верят, что они сыновья Отца-Солнца, и эта вера придает их жизни наполненность (и целеустремленность), выходящую далеко за рамки их скудного бытия. Это дает им широкий простор, чтобы со­стояться как личностям, и обеспечивает им полнокровную и полноценную жизнь. Их положение в этом смысле бесконечно нормальнее, чем у человека, живущего в наши цивилизованные дни, который сознает, что он лишь неудач­ник, жизнь которого лишена всякого смысла (и останется таковой).

Именно ощущение глубокого смысла существования на Земле возвышает человека над банальным потребительством. Человек, не имеющий такового, жалок и ущербен. Если бы Святой Павел, например, считал, что он лишь стран­ствующий ковровщик, он не стал бы тем, кем стал. Его подлинная и полная смысла жизнь опиралась на внутреннюю убежденность в том, что он — послан­ник Господа. Кто-то мог бы увидеть в этом манию величия, но такая точка зрения меркнет перед историческими фактами и суждениями последующих поколений. Миф, овладевший им, выделил его из простых ремесленников.

Любой подобный миф полон символических деталей, которые никто не выдумывал. Они были на самом деле. Миф о богочеловеке создал вовсе не некий реально живший Иисус. Миф был создан за века до его рождения. Его самого захватил этот образ; эта идея и вырвала его из обыденной плотницкой рутины в Назарете, свидетельствует Святой Марк.

Своим рождением мифы обязаны обычному рассказчику преданий и его снам, а также людям, действующим и живущим вдохновенно. Они не слишком отличались от тех, кого спустя поколения назовут поэтами или философами. Увы, через несколько веков в местности, называемой ныне Древней Грецией, человеческий разум дорос до предположения, будто сказки о богах — это не более чем несколько странные и слегка преувеличенные предания о подвигах былых царей и вождей. В древности люди сочли мифы слишком невероятны­ми, чтобы верить тому, что в них говорилось. Поэтому им и попытались при­дать приемлемую для всеобщего понимания форму.

В недавние времена на наших глазах то же самое произошло и с толкованием сновидений. Когда психология только вставала на ноги, мы осознали, что сны имеют какое-то значение. Но подобно древним грекам, убедившим себя в том, что их мифы лишь переработка рациональных или "обычных" исторических сюжетов, некоторые родоначальники психологии решили, что сновидения не означают того, что кажется. Встречающиеся в снах образы и символы не при­нимаются во внимание, считаясь причудами подавленного содержания психики, являющегося в такой форме сознанию. Таким образом стало аксиомой, что сон не может иметь другого смысла, чем тот, что очевидно лежит на поверхности.

Я уже говорил о своем несогласии с этой идеей, которое и побудило меня изучать не только содержание, но и форму сновидений. А почему собственно они должны иметь смысл, отличный от их содержания? Разве в природе встре­чается что-либо подобное? Ведь сон — это явление природное и не может означать то, чем не является. Даже в Талмуде говорится: "Сны сами себя толку­ют". Вся эта путаница возникает из-за символичности содержания сновидений, придающей им многозначность. Символы направляют нас в непривычном для сознания направлении, будучи связаны либо с бессознательным, либо с не полностью осознаваемым.

Для ученого ума нет ничего хуже символических идей, потому что как их ни формулировать, все равно это будет неудовлетворительно с точки зрения логического мышления. В психологии так происходит не только с символами, но и с "аффектом" или эмоциями, ускользающими от любых попыток иссле­дователя пришпилить их точным определением. Причина трудностей в обоих случаях одинакова — вмешательство подсознания.

Я достаточно сведущ в науке, чтобы понимать, что ученого больше всего выводят из себя те факты, которые нельзя как следует понять. Трудность здесь в том, что хотя сам факт этих явлений неоспорим, тем не менее он не может быть сформулирован рационально. Ибо для того требуется постичь саму жизнь, ведь именно жизнь порождает эмоции и символические идеи.

Психолог-теоретик вполне может не принимать во внимание феномен эмо­ций или понятие подсознательного (или оба этих феномена). Однако для пси­хотерапевта они остаются фактами, которым он как минимум должен уделить внимание, ибо столкновения с эмоциональными потрясениями и вмешательст­вом подсознания являются классическими особенностями его науки. При работе с пациентами он воспринимает все эти иррациональные явления как голые факты, независимо от того, может ли он рационально выразить и сфор­мулировать их. Поэтому легко понять обычных людей, не имеющих опыта психотерапевтики, когда им бывает сложно увидеть различия между спокой­ным изучением психологии в тиши кабинета и ее активным применением для лечения пациентов. Тренировочная стрельба по мишени на полигоне и реаль­ный бой — не одно и то же, вот и врач имеет дело с жертвами настоящей схватки — схватки между различными проявлениями психики, которые психо­терапевт должен принимать в расчет, даже если он не может дать им научное толкование. Вот почему психологии можно научиться не по учебнику, а только практическим путем.

Продемонстрируем это на хорошо известных символах. Так, у христиан символ креста несет известную многосмысловую нагрузку. Если же он стоит в тексте после имени и фамилии, это означает, что данный человек умер. В индуистской религии фаллос является всеохватывающим символом, но если вы увидите на улице мальчишку, рисующего на стене фаллос, это будет лишь проявлением его повышенного интереса к своему пенису. Из-за часто встреча­ющегося продолжения детских и юношеских фантазий во взрослой жизни в сновидениях часто попадаются иносказания явно сексуального характера. Бы­ло бы абсурдно воспринимать их как-то по-другому. Однако когда каменщик упоминает о кладке "монах на монахиню", а электрик—о соединении "муж­ского" разъема с "женским", было бы нелепо предположить, что их распирают фантазии юности. Просто они используют красочные названия для обозначе­ния того, с чем сталкиваются в своей профессиональной деятельности. Когда ученый индус расскажет вам о Лингаме (фаллос, олицетворяющий бога Шиву в индуистской мифологии), вы услышите много такого, что западный человек никогда не увязал бы с пенисом. Лингам определенно не является непристой­ным иносказанием, как и крест не только знак смерти. Многое зависит от жизненного опыта того, кому приходят во сне подобные образы.

Толкование сновидений с их символикой требует вдумчивого подхода. Оно никоим образом не может быть механическим следованием однажды вызуб­ренному канону. Растущее понимание индивидуальности сновидца со стороны исследователя должно сопровождаться и его все большим постижением самого себя и своих возможностей. Профессионал согласится, что в этой области есть свои общие правила, которые могут оказаться полезными. Но применять их следует осторожно и с умом, ибо можно сделать все по правилам и попасть впросак, а то и в трясину абсурда, проглядев незначительную на первый взгляд подробность. А иногда, чтобы не сбиться с пути, вдобавок к уму требуются еще интуиция и чувство.

Когда мы пытаемся понять символ, мы сталкиваемся не только с ним самим, но и с неповторимостью личности, его породившей. Это диктует необходи­мость определения уровня знаний и культуры, имеющихся у пациента. При этом зачастую приходится восполнять пробелы в собственном образовании. Поэтому я взял за правило рассматривать каждый новый случай как бы с чистого листа, не позволяя аналогиям с похожими случаями в теории или практике формировать предвзятое суждение о ситуации. Привычная реакция может оказаться полезной при поверхностном рассмотрении вопроса, но при столкновении с жизнью во всем ее многообразии самые блестящие теоретиче­ские построения превращаются в бесполезные слова—и только.

Для процесса понимания жизненно важны воображение и интуиция. Хотя принято считать их необходимыми в основном для поэтов и артистов (и не годящимися для того, чтобы полагаться на них в серьезных вопросах), на самом деле они также важны и для научных изысканий. Причем их роль для науки особенно велика, поскольку они дополняют рациональный подход к проблеме. Даже физика, самая педантичная из всех прикладных наук, поразительно зави­сит от интуиции, проявляющейся через подсознание (хотя к решению, найден­ному интуитивно, впоследствии всегда можно найти и логический путь).

 Без интуиции практически нельзя обойтись при толковании образов снови­дений. Зачастую она подкрепляется незамедлительной реакцией сновидца, под­тверждающей правильность интерпретации. Хотя такие удачные совпадения субъективно ощущаются как особенно убедительные, они таят в себе опасность возникновения чувства ложной уверенности. В результате отношения исследо­вателя и пациента могут стать удобнее, но легковеснее, а в конечном счете вылиться в эдакие мечтания на пару. Здоровая основа реального рассудочного знания и внутреннего взаимопонимания подрывается, когда одна из сторон удовлетворяется пониманием по наитию. Понять что-либо возможно, лишь выверяя предчувствия точным знанием фактов и их логических взаимосвязей. Честный исследователь сознается, что не всегда поступает таким образом, но было бы нечестно не держать это в памяти постоянно. Ученый — тоже человек, и как все не переносит, если не может найти чему-то объяснения. Нет ничего уязвимее, чем научное построение. Ведь это только эфемерная попытка объяс­нить несколько фактов — а не вечная истина.

 

Значение символов

Когда психотерапевт интересуется символами, он прежде всего имеет в виду "естественные" символы — в отличие от привнесенных культурой. Первые воз­никают из подсознательного содержимого психики и представляют собой бес­численные вариации основных архетипических образов. Во многих случаях можно проследить их развитие вплоть до пракорней, то есть идей и образов, встречающихся в древнейших источниках, дошедших от первобытных обще­ств. С другой стороны, символы культуры обычно использовались для выраже­ния "вечных истин" и до сих пор используются подобным образом во многих религиях. Пройдя через множество превращений и даже через долгий этап более или менее сознательной лепки, они стали коллективными образами, принятыми цивилизацией.

Эти символы, став частью общечеловеческой культуры, сохраняют тем не менее значительный заряд своей первоначальной трепетности или "волшебности". У некоторых людей они вызывают сильный эмоциональный отклик, бу­дучи сходными по манере воздействия с предубеждениями. Психолог не может не считаться с ними — глупо не принимать их во внимание из-за того, что с рациональной точки зрения они кажутся абсурдными или не имеющими отно­шения к делу. Важные составные части нашего умственного устройства, они жизненно важны для развития общества. Невозможно отказаться от них без значительного ущерба. Когда их подавляют или не принимают, их специфиче­ская энергия исчезает в подсознании, что ведет к непредсказуемым последст­виям. Казалось бы, потерянная таким образом психическая энергия на самом деле подпитывает и возрождает в подсознании доминирующие в нем в данный момент наклонности, которые до сих пор не имели шанса проявиться или которым воспрещалось спонтанно появляться в нашем сознании.

Но из подобных склонностей складывается постоянно отбрасываемая на со­знание и разум "тень" потенциально деструктивного характера. Даже те склон­ности, которые при определенных обстоятельствах могли бы оказаться благо­творными, превращаются в демонов, будучи подавленными. Вот почему многие добропорядочные люди боятся подсознания, а заодно и психологии.

Наше время показало, что значит открыть ворота в преисподнюю. События, всего значения которых никто не мог предположить в идиллическом спокой­ствии первого десятилетия XX века, свершились и перевернули весь мир. С тех пор мир пребывает в состоянии шизофрении. Прежде цивилизованная Герма­ния вдруг предстала в ужасающем своей дикостью обличье, эта же дикость правит бал и в России, Африка оказалась в огне войн. Не удивительно, что западный мир чувствует себя беспокойно.

Современный человек не понимает, насколько "рационализм" (уничтожив­ший его способность к восприятию символов и идей божественного) отдал его под власть психического "ада". Он освободился от "предрассудков" (так, во всяком случае, он полагает), растеряв при этом свои духовные ценности. Его нравственные и духовные традиции оказались прерваны, расплатой за это ста­ли всеобщие дезориентация и распад, представляющие реальную угрозу миру.

 Антропологи не раз описывали, что происходит с сообществом дикарей при столкновении их духовных ценностей с воздействием современной цивилиза­ции. У них утрачивается интерес к жизни, ее уклад нарушается, а сами они морально опускаются. Мы сейчас находимся в аналогичной ситуации. Но мы так и не осознали, что же мы потеряли, ибо наши духовные вожди были, к сожале­нию, более озабочены защитой институтов своей власти, чем проникновением в тайные глубины религиозной символики. По-моему, вера не исключает мысли (являющейся сильнейшим орудием человека). К сожалению, многие верующие, похоже, так боятся науки (в том числе и психологии), что не замечают великих психических сил, извечно властвующих над людскими судьбами. Мы сняли со всех вещей покров таинственности и богосиянности. Ничто более не свято.

В ранние века, когда инстинктивным представлениям был открыт доступ к сознанию, разум человека мог легко найти им место в подходящей психиче­ской схеме. Но "цивилизованный" человек уже не в состоянии этого добиться. Его "продвинутое" сознание лишило себя средств усвоения вспомогательных импульсов, исходящих от инстинктивного и подсознательного. Ранее в качест­ве таких средств усвоения и соединения служили символы божественного, свя­тость которых признавалась всеми.

Мы теперь говорим о "материи", описываем ее физические свойства, прово­дим лабораторные эксперименты для демонстрации отдельных ее качеств. Но само слово "материя" остается сухим, бесчеловечным, чисто интеллектуальным понятием, не имеющим для нас психологического значения. Как же разительно отличается от сегодняшнего ее былой образ, наполненный глубоким эмоцио­нальным чувством — образ Великой Матери, воплощавший Мать-Землю! Анало­гичным образом Дух, бывший отцом всего сущего, теперь называется интел­лектом и оказывается сведен до ограниченных эгоизмом человека масштабов. Тем самым колоссальный эмоциональный заряд, содержавшийся в формуле "Отче Наш", исчезает в песках интеллектуальной пустыни.

Эти два архетипических образа лежат в основании так контрастирующих между собой систем Востока и Запада. Однако их население и лидеры не понимают, что не существует принципиального различия между тем, как на­речь принцип мироздания — мужским (отец, дух), как считают на Западе, или женским (мать, материя), как считают коммунисты По сути, мы знаем столь же мало об одном, как и о другом. В былые эпохи этим образам поклонялись посредством всевозможных ритуалов, что по крайней мере демонстрировало их психологическое значение для человека. Теперь же они стали абстрактны­ми, отвлеченными понятиями. По мере развития наук наш мир становится все менее человечным. Человек ощущает себя изолированным в космосе, посколь­ку его связи с природой разорваны, а эмоциональное "подсознательное едине­ние" с явлениями природы утеряно. Последние постепенно утратили свое сим­волическое значение. Гром более не глас гневающегося бога, а молния — не орудие его возмездия. В реках нет водяных, в деревьях не таится жизненная сила, змеи не являются воплощением мудрости, а горные пещеры не служат прибежищем великих демонов. Камни, растения и животные более не разгова­ривают с человеком, да и сам он не обращается к ним, как раньше, думая, что его услышат. Нет больше связи с природой, нет и той глубоко эмоциональной энергии, возникавшей от этого символического единения. Эта колоссальная потеря компенсируется образами, приходящими к нам в сновидениях. Они воссоздают нашу первозданную природу, ее инстинкты и особый образ мыш­ления. К сожалению, они говорят на языке природы, странном и непонятном для нас, что ставит нас перед необходимостью перевода этого языка в рацио­нальные слова и понятия, присущие современной речи, свободной от такой дикарской "обузы", как мистическое соединение с описываемым предметом.

В наши дни, когда мы упоминаем о привидениях и других сверхъестественных персонажах, мы более не призываем их к жизни. Улетучилась сила и слава этих некогда могущественных слов. Мы перестали верить в магические заклинания, почти не осталось табу и подобных им запретов, — словом, весь наш мир будто иммунизирован от вирусов суеверия, от ведьм, вурдалаков, леших, не говоря уже об оборотнях, вампирах, лесных душах и прочей нечисти, населявшей первобыт­ные леса. Если выражаться точнее, можно сказать, что окружающий нас мир буд­то очистили от всего иррационального и суеверного. Однако очищен ли подо­бным же образом от дикости наш внутренний мир (реальный, а не тот, что мы выдумываем, выдавая желаемое за действительное) — это еще вопрос. Разве число "тринадцать" не считается роковым для многих? Или перевелись люди, охвачен­ные иррациональными предубеждениями, прожектами, инфантильными иллю­зиями? Реальный срез человеческого разума открыл бы столько примитивных черт-пережитков, будто за пять веков ничего не изменилось.

На этом надо остановиться подробнее. Современный человек на самом деле — это курьезная смесь характерных черт, приобретенных на разных стадиях многовекового процесса умственного развития. Из этой мешанины и склады­ваются человек и его символы, с которыми нам приходится иметь дело. Если вглядеться в нее пытливым и критическим взглядом, мы увидим, что скепти­цизм и научные знания бок о бок соседствуют здесь с прадедовскими предрас­судками, устаревшими стереотипами мыслей и чувств, глухим невежеством и ошибочными мнениями, за которые мы держимся из упрямства.

Таков современный человек — творец символов, которые мы, психологи, изу­чаем. Для правильного их понимания важно определить, соотносится ли их появление с чисто личными переживаниями и опытом или они были извлече­ны сном с определенной целью из хранилища общечеловеческого знания.

Возьмем, например, сон, в котором встречается число "тринадцать". Принци­пиально важно, верит ли увидевший этот сон в несчастливые качества этого числа или же сон указывает на иных приверженцев суеверий. От того, каков ответ на этот вопрос, будет зависеть и толкование. В первом случае необходимо учесть, что "заклятье" числа "тринадцать" еще довлеет над личностью сновидца (значит, ему будет не по себе и в гостиничном номере под этим числом, и в компании из тринадцати человек). В последнем случае "тринадцать" — не более чем неучтивое или даже оскорбительное упоминание. Очевидно, что у рацио­нального человека это число лишено присущей ему эмоциональной окраски.

На приведенном примере видно, каким образом архетипы воздействуют на наши ощущения. Прежде всего—через неразрывно связанные между собой образ и эмоции. Если один из этих элементов отсутствует, значит, нет и архе­типа. Один только образ сам по себе — это лишь слово-изображение, мало что значащее. Будучи же заряжен эмоциями, образ приобретает трепетность (или психическую энергию), динамизм, значимость.

Я осознаю всю трудность толкования этого понятия тем более, что я пытаюсь описать словами нечто, не поддающееся точному определению по самой своей природе. Но поскольку так много людей обращаются с архетипами, будто они часть механической системы, которую можно вызубрить наизусть, я считаю осо­бенно важным подчеркнуть, что архетипы — не просто имена, и даже не фило­софские понятия. Это частицы самой жизни, образы, которые неразрывно сое­динены эмоциями с живыми людьми. Вот почему невозможно дать произволь­ное (или универсальное) толкование любому из них. Только изучив всю жизнь конкретного индивида, можно объяснить архетип, встретившийся ему.

Так, символ креста для набожного христианина можно истолковать только в его христианском контексте, если, конечно, сон не дает серьезных указаний на возможность другого толкования. Но и тогда следует помнить о специфи­чески христианском его значении. В любом случае нельзя сказать, что символ креста везде и во все времена имеет одной то же значение. А если бы это было так, он лишился бы своей таинственности, одухотворенности и стал бы обычным словом.

Тот, кто не в состоянии различить особую нюансировку восприятия архети­пов, приходит лишь к мешанине мифологических понятий, которые можно по-разному комбинировать друг с другом, выводя из этих комбинаций все, что заблагорассудится, в том числе и взаимоисключающие понятия. Все мертвецы по химическому составу элементов совершенно идентичны, но о живых этого не скажешь. Архетипы оживают только тогда, когда вы терпеливо пытаетесь разобраться в том, почему они что-то значат для человека и каким образом открывают ему свое значение.

Использование слов бесполезно, когда вы не знаете их значения. Это осо­бенно верно в психологии, когда мы говорим о таких архетипах, как анима и анимус, мудрец, Великая Мать и др. Можно собрать полную информацию о святых, великих посвященных, пророках и других людях, посвятивших свою жизнь Богу, или обо всех о великих матерях, когда-либо существовавших. Но нет смысла рассуждать о них тому, для кого это молчащие образы, не приво­дящие в трепет душу и сердце. В его устах эти слова будут пусты и бессодер­жательны. Они оживут и наполнятся смыслом, только если вы попытаетесь почувствовать их трепетность, то есть настроитесь на волну, связывающую их с личностью человека. Только тогда вы начнете понимать, что определяющее значение имеют не сами эти слова, а их взаимодействие с вами.

 Поэтому присущая нашим сновидениям функция генерации символов является попыткой привести первобытный разум в наше сознание (являющееся по отноше­нию к нему более высоким и видоизмененным состоянием). Ранее, в эпоху своего возникновения, первобытный разум не мог подвергаться критическому осмысле­нию, ибо сознания в нашем понимании не существовало. Много веков назад этот изначальный разум и составлял всю индивидуальность человека. Но по мере раз­вития сознания разум человека утрачивал контакт с этими изначальными пласта­ми психической энергии. Ведь разум сознающий не мог знать об этом первобыт­ном разуме, отброшенном в тот самый момент, когда в процессе эволюции появи­лось сознание более высокого порядка, которое могло бы его заметить.

Тем не менее, похоже, что подсознание (или то, что мы называем таковым) сохранило первобытные черты, характерные для изначального разума. Именно на эти черты постоянно опираются символы сновидений, создавая впечатле­ние, будто подсознание пытается возродить все то, от чего разум освободился в процессе эволюции: иллюзии, фантазии, архаичные мыслеобразы, основные инстинкты и т. п.

Вот почему люди часто испытывают неприязнь и даже страх, сталкиваясь с проявлениями подсознания. Его реликтовое содержимое вовсе не нейтрально, как и не безучастно. Наоборот, оно имеет такой мощный заряд, что зачастую вызывает не просто беспокойство, но и настоящий ужас. Чем более подавлено это содержимое, тем сильнее оно охватывает всю личность в форме невроза. Стремление пролить свет сознания на уцелевшие первичные формы разума сродни стремлению человека, который, проведя некоторое время без сознания, обнаруживает пробел в памяти и пытается вернуть забытые воспоминания детства. На самом деле пробелы в детских воспоминаниях—это симптом го­раздо более значительной утраты—утраты первобытной психики.

Подобно тому, как человеческий зародыш в своем развитии проходит через стадии, повторяющие эволюционный путь от низших форм жизни к человеку, так и человеческий разум в своем становлении проживает ряд этапов, соответст­вующих первобытному мышлению. Сновидения как раз и способствуют возвра­щению воспоминаний того первобытного мира, а также мира детства в виде са­мых примитивных инстинктов. В определенных случаях, как уже давно подметил Фрейд, такие воспоминания могут давать значительный исцеляющий эффект. Это наблюдение подтверждает, что пробел в детской памяти (так называемая ам­незия) это действительно серьезная утрата, а обретение детских воспоминаний может вызвать благоприятные перемены в жизни и даже в благосостоянии.

Из-за того, что дети такие маленькие, а их мысли редки и просты, мы и не представляем серьезности проблем, встающих перед детским разумом в силу его тождественности формам первобытной психики. Вспомните случай с де­вочкой, подарившей свои неординарные сны отцу, и вам будет понятно, как "изначальный разум" может проявиться у ребенка.

В детской амнезии встречаются странные мифологические вкрапления, поз­днее часто переходящие в психозы. Обычно это весьма таинственные, а зна­чит, и весьма важные образы. Если такие воспоминания повторяются в зрелом возрасте, они иногда могут вызвать глубокое психическое расстройство, хотя в других случаях приводят к чудесным исцелениям или обращению в другую веру. Бывает, что с ними возвращается целый пласт жизни, долгое время отсут­ствовавший, тем самым наполняя жизнь новым смыслом и обогащая ее.

Обретение памяти о детстве и воспроизведение архетипических способов психического поведения может расширить горизонты сознания — при условии, что вам удастся усвоить утерянное содержимое первобытной психики и вклю­чить его в работу сознающего разума. Так как это содержимое отнюдь не нейт­рально, его усвоение не пройдет бесследно для вашей личности, хотя опреде­ленные изменения претерпит и содержимое. На этом этапе процесса так назы­ваемой "индивидуации" (который будет проанализирован в одной из следующих глав книги д-ром М.-Л. фон Франц) толкование символов важно с практической точки зрения, поскольку через символы психика пытается естественным путем примирить и вновь соединить имеющиеся в ней противоположности.

Разумеется, такого эффекта нельзя было бы достичь просто отмахнувшись от символов, едва их увидя. Так можно было бы лишь вернуться к прежнему невротическому состоянию на стадии становления. К сожалению, те немногие люди, что не отрицают самого существования архетипов, почти все как один обращаются с ними как с простыми словами, забывая об их самостоятельной жизни. Тем самым архетипы лишаются (искусственно) элемента сверхъестест­венного (а значит, исключительного), что дает начало бесконечным заменам одного архетипа другим с такой легкостью, будто все они взаимозаменяемы. Конечно, до определенного предела это так. Но нельзя сбрасывать со счетов их способность вызывать трепет, являющуюся не просто одной из характер­ных черт, но определяющей сущность архетипического явления.

Это эмоциональное значение следует постоянно держать в уме и учитывать на всем протяжении процесса осмысления символики сновидений и их толко­вания. Его легко можно упустить из виду, поскольку антагонизм между мыслью и чувством почти автоматически приводит к тому, что, начиная думать о чем-то, мы сразу забываем о том, что чувствовали, и наоборот. Психология вообще единственная наука, принимающая в расчет эмоциональный фактор, потому что он связует нашу жизнь с явлениями, в ней происходящими. Психологию часто обвиняют из-за этого в ненаучности. Подобная критика происходит от непонимания научного и практического значения изучения эмоций.

 

Излечение разлада

Наш интеллект создал новый мир, господствующий над природой, и населил его чудовищными машинами, польза от которых такова, что мы даже не мо­жем представить, как избавиться от них или от нашего преклонения перед ними. Человек вынужден потакать авантюрным побуждениям своего изобре­тательного и нагруженного научным багажом разума, восхищаясь его блестя­щими достижениями. Вместе с тем его гений проявляет жуткую последова­тельность в изобретении все более и более опасных устройств, с каждым разом все более пригодных для всемирного самоуничтожения.

Ввиду лавинообразно увеличивающейся численности мирового населения, человек уже начал поиск путей и средств контролируемого сдерживания это­го прироста. Однако природа может упредить наши искания, направив про­тив человека его же изобретательность. Водородная бомба, например, опреде­ленно положила бы конец перенаселению. Хотя мы и гордимся тем, что по­корили природу, на самом деле мы ее заложники, ибо мы даже не научились контролировать собственную природу. Медленно, но, сдается, неизбежно мы пестуем катастрофу.

Нет больше богов, к которым мы могли бы обратиться за помощью. Вели­кие мировые религии охвачены усиливающейся анемией, так как из лесов, гор, рек и мира зверей улетучились сверхъестественные силы (приходившие ранее так кстати), а богочеловеки исчезли в глубинах подсознания и там (как нам хочется думать) ведут бесславное существование среди других пережит­ков прошлого. Наши теперешние жизни подчинены богу, имя которому— интеллект. Он же наша величайшая и печальнейшая иллюзия. Благодаря ин­теллекту, уверяем мы себя, мы завоевали природу.

Но это лишь лозунг—не более. Ибо "завоевание природы" оборачивается для нас перенаселением планеты, добавляя хлопот в политическом плане, по­скольку люди продолжают ссориться и добиваться превосходства друг над другом так же, как и всегда. О каком "завоевании природы" тогда можно говорить?

Любая перемена должна с чего-то начинаться, и начинается она с отдель­ного индивида, который почувствует ее и начнет претворять в жизнь. Таким индивидом может стать любой из нас. Недопустимо оглядываться вокруг в ожидании "дяди", который придет и сделает то, что должны сделать вы сами, хотя вам этого и не хочется. Но поскольку, похоже, никто не знает, что надо делать, то, может быть, каждому из нас стоит задаться вопросом; а не под­скажет ли нам что-нибудь подсознание? Ведь сознательный разум, сдается, ничем не может помочь нам. Современный человек стоит перед горьким фак­том неспособности великих религий или разнообразных философских уче­ний явить такую вдохновляющую и захватывающую идею, которая принесла бы ему успокоение, так необходимое перед лицом опасностей, угрожающих миру.

Я знаю, что мне ответили бы буддисты: все было бы в порядке, если бы люди следовали восьмиступенчатому пути Дхармы и могли бы заглянуть в свое "я". Христиане говорят, что мир был бы лучше, если бы только люди верили в Бога. Рационалисты утверждают, что был бы у людей ум и благора­зумие, и все проблемы можно будет решить. Только вся беда в том, что никому из них не удается решить свои проблемы.

Христиане часто спрашивают, почему Господь не говорит с ними, как, предположительно — он это делал в давние времена. В таких случаях я всегда вспоминаю одного раввина, которого спросили, почему раньше Бог часто являлся людям, а теперь никто никогда не видит Его. Раввин ответил: "Просто не осталось никого, кто умеет правильно кланяться".

Этот ответ раскрывает самую суть проблемы. Мы настолько пленены своим субъективным сознанием и поглощены его работой, что совсем забыли о давно известном факте: Господь говорит с нами преимущественно в сновиде­ниях или просто видениях. Буддисты не принимают в расчет мир подсозна­тельных фантазий, считая их бесполезными иллюзиями. У христиан между сознанием и подсознанием стоят Церковь и Библия. Рационалисты до сих пор не знают, что их сознание не охватывает всего мира их психики. Это невежество сохраняется до сих пор, будто подсознание не признано уже бо­лее семидесяти лет назад одним из основополагающих понятий, без которого немыслимо никакое серьезное исследование в области психологии.

Мы не можем более продолжать уподобляться Всемогущему Творцу, рассуж­дая о достоинствах и недостатках природных явлений. Мы ведь не использу­ем в ботанике давно устаревшее деление растений на нужные и ненужные, или в зоологии — наивное различение безвредных животных и опасных. Но мы все еще позволяем себе благодушно относить сознание к вещам, имею­щим смысл, а подсознание — к бессмыслице. Такой подход в науке был бы подвергнут немедленному осмеянию. Скажите, например, имеют ли смысл микробы или они бессмысленны?

Чем бы ни являлось подсознание, это — природное явление, генерирующее символы, наделенные, как показали исследования, определенным смыслом. И подобно тому, как мы не можем считать специалистом по микробам челове­ка, ни разу не державшего в руках микроскоп, так и тот, кто не изучал профессионально природную символику, не может считаться компетентным в области психологии. Однако всеобщая недооценка человеческой души такова, что ни великие религии, ни философские учения, ни научные рационалисты не удосужились как следует с ней разобраться.

Несмотря на то, что католическая церковь признает существование somnia a Deo missa (снов, посланных Богом), большинство ее мыслителей не пред­принимают серьезных попыток понять сновидения. Не уверен я и в наличии у протестантов какого-либо трактата или доктрины, которые удостоили бы вниманием вопрос о возможности восприятия vox Dei (vox Dei—глас Божий (лат) Прим. пер.) во сне. Но если бого­слов действительно верит в Бога, то какой авторитет может убедить его в неспособности Бога являться нам в сновидениях?

Я посвятил более полувека изучению природных символов и пришел к выводу, что сновидения с их символикой вовсе не являются глупостью или бессмыслицей. Наоборот, для тех, кто потрудится над их расшифровкой, они раскрывают интереснейшую информацию. Она, конечно, имеет мало общего с такими приземленными понятиями, как купля и продажа. Но смысл жизни не измерить лишь деловой активностью, как не охватить сокровеннейших чаяний количеством денег на банковском счете.

Сейчас в истории человечества такой этап, когда все усилия направляются на изучение окружающего нас мира и очень мало внимания уделяется чело­веческой сущности, которую составляет психика человека, хотя функции ее сознательной части исследуются с различных сторон. Однако самая сложная и неизвестная часть души, где рождаются символы, все еще, в сущности, не исследована. Кажется невероятным, что хотя мы каждую ночь получаем отту­да сигналы, расшифровка получаемых сообщений кажется для подавляющего большинства людей слишком утомительной, чтобы беспокоиться об этом. Ве­личайшее орудие человека—его психика—почти не является объектом раз­мышлений, а зачастую в чем-то подозревается или презирается. Слова "это все психология, сударь" чаще всего означают: — "это пустяки".

Как же возник этот невероятный предрассудок? Очевидно, мы были так поглощены вопросом, о чем мы думаем, что позабыли спросить, а что думает о нас подсознательная часть психики. Идеи Зигмунда Фрейда укрепили суще­ствующее у большинства людей презрение к психике. До него психику просто не брали в расчет, ей пренебрегали, теперь же она превратилась в свалку безнравственности.

Это бытующее теперь мнение, безусловно, несправедливо и односторонне. Оно даже не увязывается с известными фактами. Наши нынешние знания о подсознательном показывают, что это—природный феномен и как таковой является, по меньшей мере, нейтральным. Оно содержит все стороны челове­ческой натуры: свет и тьму, прекрасное и безобразное, добро и зло, мудрость и глупость. Изучение символов, порождаемых как индивидуально, так и общностями людей, — огромная задача, и отнюдь еще не решенная. Однако на­чало, наконец, положено. Первые полученные результаты вдохновляют, по­скольку они, похоже, подсказывают ответы на многие из не решенных доны­не вопросов, волнующих сегодня человечество.


 

2 Древние мифы и современный человек

Джозеф Л. Хендерсон

 

Извечные символы

История первобытных времен переосмысливается сегодня заново благодаря анализу символов, образов и мифов, дошедших до нас из глубины веков и переживших древнего человека. Чем дальше археологи продвигаются в глубь веков, тем больше мы понимаем, что важны не сами исторические события, а оставляемые ими следы — изваяния, рисунки, храмы и языки, повествующие о старинных верованиях. Другие символы открывают нам филологи и историки религии, переводя эти верования на язык понятных современных идей. Третьи вводятся в употребление антропологами культуры. Они показывают, что в ри­туалах или мифах маленьких племенных сообществ, существующих, не меня­ясь столетиями, на задворках цивилизации, можно обнаружить композиции все тех же символов.

Все эти исследования помогли исправлению однобокого представления о том, что символы —дело далекого прошлого, которое касается лишь отставших в развитии племен и не имеет отношения к современной жизни с ее пробле­мами. В Лондоне или в Нью-Йорке обряд плодородия эпохи неолита воспри­нимается нами как архаическое суеверие. Если кто-то утверждает, что у него было "видение" или что ему "явился голос", мы не думаем, что этот человек святой или оракул, а считаем, что у него умственные отклонения. Читая мифы Древней Греции или сказания американских индейцев, мы не обнаруживаем какой-либо связи между ними и нашим отношением к "героям" или происше­ствиям современности. Между тем, такая связь существует, и символы, в кото­рых она выражается, не потеряли своего значения для человечества.

Школа аналитической психологии д-ра Юнга является в наше время одним из немногих научных центров, сделавших значительный вклад в изучение и пере­оценку таких извечных символов. Она помогла развеять ничем не обоснованное представление, согласно которому первобытный человек отличался от современ­ного тем, что символы для него были естественной частью повседневной жизни, тогда как для современника они как будто бессмысленны и никчемны.

Как указывал д-р Юнг в предыдущей главе этой книги, человеческий разум обладает собственной историей, а психика сохраняет много следов от пред­ыдущих стадий своего развития. Более того, содержимое подсознания оказыва­ет формирующее воздействие на психику. Сознательно мы можем его игнори­ровать, но подсознательно мы реагируем на него и на ту символическую обо­лочку, включая сны, в которой это содержимое преподносится.

Человек может считать, что его сны произвольны и не связаны между собой. Но если в течение длительного периода времени последовательно изучать все его сны, психоаналитик заметил бы, что их символика образует некую осмыс­ленную композицию. Разобравшись в ней, пациент в конечном счете может обрести новое отношение к жизни. Некоторые символы в таких снах имеют своим источником то, что д-р Юнг называл "коллективным подсознательным". Это часть психики, сохраняющая и передающая общее для всего человечества психологическое наследие. Такие символы настолько далеки от современного человека, что он не способен самостоятельно их понять или усвоить.

 Именно в этом и может быть полезен психоаналитик. Возможно, пациента надо освободить от бремени устаревших и ставших неуместными символов. Или, может быть, ему надо раскрыть непреходящую ценность старого символа, вовсе не умершего, а стремящегося возродиться в современной форме.

Прежде чем психоаналитик сможет продуктивно исследовать вместе с паци­ентом значение его символов, он сам должен как следует разобраться в их про­исхождении и значении. Дело в том, что аналогии с сюжетами древних мифов, возникающие в сновидениях современных людей, вовсе не поверхностны и не случайны. Они возникают, потому что подсознательная часть разума современ­ного человека сохраняет способность создания символов, некогда находившую выражение в верованиях и ритуалах первобытных людей. Эта способность все еще играет для психики жизненно важную роль. Мы зависим в большей степени, чем думаем, от посланий, которые получаем с помощью таких символов, оказы­вающих воздействие, и на наши убеждения, и на поведение.

Во время последней войны, например, обнаружился возросший интерес к произведениям Гомера, Шекспира и Толстого. Люди заново перечитывали и открывали для себя те места, в которых передавалось вечное, архетипическое значение войны. Да и у читателя, не пережившего накала эмоций, характерно­го для военных лет, они вызывают гораздо более глубокий отклик, чем можно было бы ожидать. Сражения у стен Трои были совсем не похожи на битвы при Ажинкуре или под Бородино. Тем не менее, великие писатели могут выйти за границы времени и места, выражая универсальные темы. Чтение захватывает нас, потому что эти темы изначально символичны по своей сути.

Более неожиданный пример связан с известной каждому христианину тради­цией празднования Рождества. В этот праздник наружу выплескиваются наши чувства по поводу мифологического рождения ребенка-полубога, даже если мы и не верим в непорочное зачатие Христа или вообще не являемся верующими. Сами того не подозревая, мы сталкиваемся с символикой возрождения. Это от­звук безмерно более древнего празднества солнцестояния, несущего надежду об­новления задержавшегося зимнего пейзажа, обычного для северного полушария. Какие бы умудренные мы ни были, нам нравится этот символический праздник, так же как и симпатичная пасхальная традиция красить яйца и дарить подарки от имени кролика, в которой мы с удовольствием участвуем вместе с детьми.

Но понимаем ли мы смысл своих действий в такие праздники, видим ли связь между историей рождения, смерти и воскрешения Христа и народной символи­кой Пасхи? Обычно нам недосуг даже задуматься о подобных вопросах. Тем не менее, все они взаимосвязаны. Распятие Христа на Страстную Пятницу на пер­вый взгляд кажется вписывающимся в ту же схему символики плодородия, кото­рая прослеживается в обрядах, связанных с Осирисом, Таммузом, Орфеем и Бальдром, то есть тоже "спасителями" своего рода. Они также были божественного или полубожественного происхождения, процветали, погибали и возрождались. Фактически они представляли циклические религии, в которых смерть и возрож­дение Божества — верховного правителя — были вечно повторяющимся мифом.

Однако с обрядовой точки зрения воскрешение Христа в Пасхальное Воск­ресенье весьма проигрывает символике циклических религий. Ведь, вознесясь, Христос сразу занимает место одесную Бога-Отца, то есть воскрешение проис­ходит однажды и навсегда. Именно эта законченность христианской концеп­ции воскрешения (идея Последнего Суда отмечена аналогичной завершенно­стью) отличает христианство от других мифов о богах-правителях. Христиан­ский обряд проводится в связи с юбилеем единожды случившегося события. Это ощущение законченности было, возможно, одной из причин, побудивших ранних христиан, находившихся еще под воздействием дохристианских традиций, включить отдельные элементы более древних ритуалов плодородия в хри­стианские обряды. Верующие нуждались в повторяющемся обещании воскре­шения. Как раз это и символизируют пасхальные яйца и кролик.

Я привел два совершенно разных примера, показывающих, что современный человек до сих пор продолжает реагировать на глубинные психические воз­действия такого рода, которые для него значат не больше, чем сказки и суеве­рия необразованных народностей. Но это еще не все. Чем пристальнее изуча­ешь историю символов и их роль в жизни различных культур, тем более убеждаешься в том, что они несут с собой обновление.

Одни символы связаны с детством и переходным возрастом, другие—с пе­риодом зрелости, а третьи — с опытом старости, когда человек готовится к неизбежной смерти. Д-р Юнг описал, как в снах восьмилетней девочки содер­жались символы, обычно ассоциирующиеся со старостью. В ее снах образы вхождения в жизнь и вхождения в смерть оказались в одной архетипической композиции. Таким образом, подобная символическая последовательность мо­жет сформироваться в подсознательной части разума современного человека так же, как это происходило во время ритуалов далекой древности. Эта реша­ющая связь между архаическими мифами и символами, генерируемыми сфе­рой подсознательного, имеет огромное практическое значение для психоана­литиков. Она дает им возможность узнавать и интерпретировать эти символы как с точки зрения исторической перспективы, так и с психологической. Те­перь мы рассмотрим несколько наиболее важных мифов древности и выясним, как и почему они перекликаются с символическим материалом, возникающим в наших снах.

 

Герои и творцы героев

Миф о герое является наиболее распространенным и известным. Он встреча­ется и в классической мифологии Древней Греции и Рима, и в средневековье, и на Дальнем Востоке, и среди нынешних первобытных племен. Появляется он и в наших снах. Его будоражащая притягательность очевидна, его психологи­ческое значение менее очевидно, но не менее значимо.

Героические мифы совсем не похожи в деталях, но при внимательном их изучении становится заметно, что они весьма сходны по структуре. У них, можно сказать, единая канва, несмотря на то, что они создавались в местностях и у народов, никак не контактирующих между собой: например, африкан­скими племенами и североамериканскими индейцами, жителями Греции и ин­ками Перу. И каждый раз мы читаем о чудесном рождении героя в семье скромного достатка, о ранних свидетельствах его нечеловеческой силы, о бы­стром продвижении к славе или власти, о его битвах с силами зла и их раз­громе, о впадении в гордыню (hybris) (Термин, введенный Юнгом. (Прим.ред). На самом деле это древнегреческое слово. (Прим. оцифровщика)), и его гибели из-за предательства или в результате "героической" жертвы.

Далее я объясню более подробно, почему я полагаю, что подобная модель имеет определенное психологическое значение и для человека, стремящегося раскрыть и утвердить свою индивидуальность, и для всего общества, аналогич­ным образом нуждающегося в установлении своего коллективного "лица". Од­нако героический миф имеет еще одну особенность, которая даст нам ключ. Во многих из этих историй первоначальная слабость героя уравновешивается появлением сильных покровителей, опекающих героя и облегчающих ему ре­шение сверхчеловеческих задач, с которыми невозможно справиться без их помощи. Так, например, среди древнегреческих героев у Тезея богом-покрови­телем был бог моря Посейдон, у Персея — Афина, Ахиллеса наставлял и обучал мудрый кентавр Хирон.

 Эти божественные персонажи являются на самом деле символическим оли­цетворением целостной психики, более глубокой и полной самобытности, слу­жащей для индивидуального эго источником нехватающей ему силы. Их осо­бая роль позволяет предположить, что основное назначение героического ми­фа состоит в развитии индивидуального самосознания, то есть в осознании своих сильных и слабых сторон с тем, чтобы подготовиться к преодолению нелегких жизненных коллизий. Как только вы справляетесь с первым серьез­ным испытанием и вступаете в фазу зрелой жизни, героический миф теряет для вас свое значение. Символическая смерть героя знаменует таким образом достижение зрелости.

До сих пор я говорил о законченном героическом мифе, в котором подроб­но описывается полный жизненный цикл — от рождения и до смерти. Кроме того, важно знать, что каждой из стадий этого цикла соответствуют отдельные виды героических историй. Каждая из них описывает определенный этап, до­стигнутый личностью в развитии своего самосознания, и трудности, с которы­ми индивид сталкивается на этом этапе. Другими словами, эволюция образа героя отражает каждую стадию развития человеческой личности.

Эту идею будет легче понять, разобрав ее в схематическом виде на примере сказаний малоизвестного племени североамериканских индейцев виннебаго, поскольку там достаточно четко выделяются четыре различные стадии эволю­ции героя. В этих историях, опубликованных д-ром Полом Радиным в 1948 году под названием "Героические циклы виннебаго", заметно явное продвиже­ние от простейшего представления о герое к самому глубокому. Подобное развитие характерно и для других героических циклов. Хотя символические персонажи выступают в них, разумеется, под разными именами, они играют сходные роли, что будет понятнее при разборе этого конкретного примера.

Д-р Радин выделил четыре разных цикла в развитии героического мифа, обозначив их как цикл Плута, цикл Зайца, цикл Красного Рога и цикл Близне­цов. Он очень верно передал психологию этого развития следующими слова­ми: "Здесь представлены наши попытки бороться с проблемами взросления, опираясь на вымышленный мир вечной сказки".

Цикл Плута связан с самым ранним возрастом, когда человек наименее раз­вит. Плут — это персонаж, чье поведение определяют его физические потреб­ности, у него детский склад ума. Не имея других желаний кроме удовлетворе­ния своих первичных потребностей, он жесток, циничен и бесчувственен. (Из­вестные истории о братце Лисе и братце Кролике сохранили основные эле­менты мифа о Плуте). Этот персонаж, принимающий вначале облик животно­го, переходит от одного озорного проступка к другому. Но по мере того, как он это делает, с ним происходит перемена. В конце своих плутовских приклю­чений он начинает внешне походить на взрослого человека.

Следующий персонаж—Заяц. Он, как и Плут (американские индейцы часто наделяют его чертами койота), сначала появляется в зверином обличье. Он также не обрел еще зрелости в ее человеческом понимании, но выступает тем не менее в роли основателя человеческой культуры — в роли Преобразователя. Виннебаго верят, что Заяц, дав им знаменитый лечебный обряд, стал их спасителем, как, впрочем, и героем их культуры. Этот миф был настолько укоренившимся, сооб­щает доктор Радин, что индейцы, практикующие ритуал пейоте, упорно не хоте­ли отказываться от Зайца, когда в племя стало проникать христианство. Заяц сли­вался у них с образом Христа, и некоторые из них доказывали, что Христос им не нужен, поскольку у них уже есть Заяц. Этот архетипический персонаж пред­ставляет собой явное продвижение вперед по сравнению с Плутом. Заметно, что он становится общественным существом, корректирующим свои инстинктивные и инфантильные устремления, которые мы видели в цикле Плута.

Красный Рог, третий в этой серии героических персонажей — личность дву­смысленная. Говорят, что он младший из десяти братьев. Как и полагается архетипическому герою, он побеждает на скачках и достойно проявляет себя в сра­жении. Его сверхчеловеческие способности доказываются победой над великана­ми, которых он превосходит как хитростью (при игре в кости), так и силой (в боевом поединке). У него есть могущественный спутник в обличье гром-птицы, которую зовут "Несущая бурю". Ее сила компенсирует любую возможную сла­бость Красного Рога. С этим героем мы вступаем в очень древний мир, в котором помощь сверхчеловеческих сил или богов-покровителей должна гарантировать победу человека над окружающими его силами зла. В конце истории героическая бог-птица покидает Красного Рога, оставляя его с сыновьями на земле. Теперь угроза человеческому счастью и безопасности исходит от самого человека.

Эта основная тема (возникающая и в последнем цикле — Близнецов) подни­мает жизненно важный вопрос: насколько долго люди могут преуспевать, не становясь жертвами своей собственной гордости или, в мифологических тер­минах, зависти богов?

 Хотя Близнецов называют сыновьями Солнца, они все-таки люди, составля­ющие вкупе единую личность. Первоначально они были объединены в лоне матери, а при рождении их насильно разделили. Тем не менее, они принадле­жат друг Другу, и необходимо, хотя это и чрезвычайно трудно, объединить их вновь. У Близнецов-детей две стороны человеческой натуры. Одна из них, Плоть, — уступчива, мягка и безынициативна; другая, Задира, —динамична и на­строена по-бунтарски. В некоторых героических историях о Близнецах эти их качества настолько облагорожены, что один персонаж выглядит как интроверт, чья главная сила заключена в его способности к рефлексии, а другой — как экстраверт, носитель действия, могущий вершить великие дела.

В течение долгого времени эти два героя непобедимы, успех сопутствует им как поодиночке, так и совмещенным в одном образе-лице. Тем не менее, как и боги-воители в мифологии индейцев навахо, они в конце концов ослабевают от злоупотребления своей силой. Ни на небесах, ни на земле уже не остается чудищ, которых им надо было бы одолеть, и их агрессивное необузданное поведение навлекает на них возмездие. В племени виннебаго рассказывают, что под конец уже не было места, которому не угрожала бы опасность их нападения, включая даже устои, на которых покоится вся земля. Убийство Близнецами одного из четырех животных, подпиравших мир, стало последней каплей чаши: пришло время прервать их деятельность. Им полагалась смерть...

Таким образом, и в цикле Красного Рога, и в цикле Близнецов мы встреча­емся с темой жертвы или смерти героя, необходимой для излечения от hybris — гордости, наказывающей самое себя. Похоже, что в примитивных обще­ствах, уровень культуры которых соответствует циклу Красного Рога, смертель­ную опасность пытались упредить искупительными жертвоприношениями, причем на алтарь приносилась человеческая жизнь. Эта тема имеет огромную символическую значимость и постоянно всплывает в человеческой истории. Возможно, индейцы виннебаго подобно ирокезам и некоторым алгонкинским племенам ели человеческое мясо в качестве тотемного ритуала, способствую­щего укрощению их индивидуалистических и деструктивных побуждений.

В случаях предательства или поражения героя, встречающихся в европей­ской мифологии, тема ритуального жертвоприношения звучит более специ­фично — как наказание за гордыню. Но виннебаго, как и индейцы навахо, не заходят столь далеко. И хотя Близнецы погрязли в грехах, заслужив наказание смертью, они сами настолько испугались своего безответственного могущества, что согласились жить в состоянии постоянного покоя: конфликтующие сторо­ны человеческой природы вновь были приведены к равновесию.

Я намеренно дал подробное описание этих четырех типов героя, потому что здесь ясно видна канва, встречающаяся как в исторических мифах, так и в героических снах современного человека. Имея это в виду, мы можем рассмот­реть следующий сон пациента средних лет, на примере толкования которого становится понятно, как знание мифологии может помочь психоаналитику найти для пациента ответ в ситуации, которая в ином случае показалась бы неразрешимой загадкой. Этому человеку снилось, что он был в театре, причем в качестве "важного зрителя, к мнению которого прислушиваются". В происхо­дящем на сцене действии, на пьедестале, окруженном людьми, сидела белая обезьяна. Дальше пациент рассказал следующее:

"Сопровождающий меня сотрудник объяснял мне основную идею представления. Молодого моряка испытывают на выносливость — он должен выдержать ледяной ветер и избиения, Я начал возражать, что белая обезьяна — вовсе не моряк, но в этот самый момент встал молодой человек в черном, и мне показалось, что он, видимо, и есть герой представления. Однако другой приятный молодой человек бросился к алтарю и распластался на нем. На его голой груди делают какие-то отметки, готовя его к жертвоприношению.

Затем я оказываюсь на платформе с несколькими другими людьми. Мы могли бы спуститься по маленькой лесенке, но я не решаюсь, потому что внизу стоят двое молодых силачей, и я думаю, что они нас остановят. Но когда женщина из нашей группы без приключений спускается, я вижу, что опасности нет, и все мы следуем за ней вниз".

Прежде всего, следует принять во внимание, что такого рода сон нельзя быстро и просто истолковать. Его следует осторожно разгадывать, чтобы обна­ружить и его связь с личной жизнью сновидца, и его более широкие символи­ческие значения. Пациент, которому он приснился, был физически зрелым мужчиной. Карьера его шла удачно, и, судя по всему, он был неплохим мужем и отцом. Тем не менее, он психологически был все еще незрел и не вышел из юношеской стадии развития. Именно его психическая незрелость вносила в его сны элементы героического мифа, которые до сих пор оставались притя­гательными для его воображения, хотя и давно исчерпали свое значение с точки зрения реальностей его повседневной жизни.

В этом сне мы видим целый ряд персонажей, театрально представляющих разные стороны того, кто, как ожидает сновидец, окажется настоящим героем. Первый персонаж — белая обезьяна, второй — моряк, третий — молодой чело­век в черном, четвертый, и последний — "симпатичный молодой человек". В начале представления, которое, как предполагается, показывает испытание мат­роса, сновидец видит только белую обезьяну. Человек в черном неожиданно появляется и так же неожиданно исчезает. Сначала он контрастирует с белой обезьяной и затем ненадолго перепутывается с настоящим героем. (Такая пу­таница — обычное для сновидений явление. Как правило, подсознание не балу­ет сновидящего ясными образами, и ему приходится извлекать искомый смысл из сменяющих друг друга контрастов и парадоксов).

Важно, что эти персонажи появляются в ходе театрального представления, и похоже, что этот контекст прямо указывает на лечение сновидца методом пси­хоанализа. "Сопровождающий", о котором он упоминает, и является, по-видимо­му, его психоаналитиком. Тем не менее, он видит себя не как пациента, которого лечит врач, а как "важного посетителя, к мнению которого прислушиваются". С этой выгодной позиции он наблюдает персонажей, ассоциирующихся у него с опытом взросления. Белая обезьяна, например, напомнила ему о мальчишеских играх, временами необузданных, в возрасте от семи до двенадцати лет. Моряк навел на мысль о безрассудной смелости ранней юности, как, впрочем, и о сопутствующих ей наказаниях — "битье" за безответственные проделки. Моло­дой человек в черном не вызвал у сновидца каких-либо ассоциаций, зато сим­патичный молодой человек, которого вот-вот должны принести в жертву, на­помнил ему о доходящем до самопожертвования идеализме поздней юности.

На этой стадии возможно сопоставить исторический материал (или архетипические образы героя) с данными личного опыта сновидца и посмотреть, насколько одно подтверждает, опровергает или характеризует другое.

Первый вывод: похоже, что белая обезьяна — это Плут или по меньшей мере носительница черт, которыми виннебаго наделили его. Но, на мой взгляд, обезьяна к тому же означает и нечто еще не испытанное и не пережитое сновидцем — ведь он сам говорит, что во сне был наблюдателем. Потом я узнал, что в детстве он был чересчур привязан к родителям, а также склонен углубляться в самого себя. По этим причинам он никогда не буйствовал в позднем детстве и не присоединялся к шумным играм своих сверстников. Он, как говорится, не обезьянничал и не валял дурака. Это выражение дает нам ключ — обезьяна из сна фактически является символическим образом Плута.

Но с чего бы вдруг Плуту появляться в обличье обезьяны? И почему именно белой? Как я уже подчеркивал, миф племени виннебаго рассказывает нам, что к концу цикла Плут все больше начинает походить на человека. И обезьяна из сна так близка человеку, что является забавной и не опасной карикатурой на него. Сам сновидец не смог высказать каких-либо догадок или предположений, объясняющих, почему обезьяна была белой. Но, зная символику первобытного человека, мы можем предположить, что белый цвет придает особое качество "богоподобия" этой банальной в других отношениях фигуре. (Альбиносов во многих первобытных обществах почитают как святых). Это вполне сочетается с полубожественными-полумагическими чертами Плута.

Таким образом складывается впечатление, что белая обезьяна олицетворяет для пациента положительные стороны детской игривости, чего в свое время он был практически лишен и чему теперь воздает запоздалую дань. Как следует из сна, он возводит недополученное "на пьедестал", где оно становится чем-то большим, чем память о детстве. Для взрослого человека это уже символ твор­ческого экспериментирования.

Далее мы подходим к путанице с обезьяной. Кто должен пройти через избие­ние — обезьяна или моряк? Ассоциации сновидца объясняют смысл этой транс­формации. В любом случае по мере развития человека детская безответствен­ность уходит при его вступлении в общество, а это подразумевает болезненное подчинение дисциплине. Следовательно, можно сказать, что моряк — это Плут в продвинутой стадии, на которой он, пройдя через тяжелое испытание посвяще­ния, становится социально ответственной личностью. Зная историю символов, можно предположить, что ветер олицетворяет естественные элементы этого процесса, а избиение — элементы, привнесенные человеческой деятельностью.

Таким образом, это место имеет отношение к процессу, описанному винне­баго в цикле Зайца, где культурный герой слаб, но борется и готов пожертвовать своей ребячливостью для дальнейшего развития. И вновь в этой фазе сна паци­ент признает, что ему не довелось испытать сполна важную сторону детства и ранней юности. Он упустил невинные детские шалости, как и безобидные про­делки отрочества, и ищет пути возрождения этих утерянных ощущений.

Затем во сне происходит любопытная перемена. Появляется молодой чело­век в черном, и внезапно сновидец чувствует, что это и есть "истинный герой". Это все, что мы знаем о человеке в черном. Однако этот мимолетный проблеск вводит тему особой важности, частую спутницу снов.

Речь идет о "Тени", концепция которой играет важную роль в аналитической психологии. Д-р Юнг показал, что Тень, отбрасываемая сознающим разумом индивидуума, содержит спрятанные, подавленные и неприятные (или низмен­ные) стороны его личности. Но эта Тень представляет собой не просто проти­воположную сторону сознательного эго. Подобно тому, как оно содержит не­приятные и деструктивные установки, так и Тень имеет хорошие качества — нормальные инстинкты и созидательные импульсы. В действительности эго и Тень, хотя и разделены, неразрывно связаны друг с другом, во многом анало­гично переплетению мысли и чувства.

Эго, тем не менее, находится с Тенью в конфликте, который д-р Юнг назвал однажды "битвой за освобождение". В борьбе первобытного человека за обретение сознания этот конфликт выражался в противоборстве архетипического героя с космическими силами зла в обличье драконов и других чудовищ. В развивающемся сознании индивида образ героя олицетворяет средство, с по­мощью которого нарождающееся эго преодолевает инерцию бессознательного разума и освобождает зрелого человека от регрессивного стремления вернуть­ся к блаженному состоянию младенца — в мир, которым правит мать.

Мифологический герой обычно побеждает в сражении с чудовищем (об этом я подробнее расскажу чуть дальше). Но бывают и другие героические мифы, — в которых герой сдается чудовищу. Хорошо знакомый пример — миф об Ионе и ките, в котором героя проглатывает морское чудище и уносит в путешествие по ночному морю, двигаясь с запада на восток, — что символизи­рует предполагаемое перемещение солнца после заката к восходу. Герой ухо­дит в темноту, что в некотором смысле означает его смерть. Подобные сюжеты попадались мне и в снах моих пациентов.

Битва героя с драконом — более активный вид этого мифа, отчетливее пока­зывающий архетипическую тему триумфа эго над регрессивными тенденция­ми. Для большинства людей темная или негативная сторона их личности оста­ется подсознательной. Герой, напротив, должен понимать, что Тень существует и что он может черпать в ней силу. Чтобы стать достаточно грозным и побе­дить дракона, он сперва должен прийти к согласию со своими деструктивными силами. Другими словами, прежде чем эго сможет восторжествовать, оно дол­жно подчинить себе Тень и ассимилировать ее.

Эта тема, кстати, просматривается в хорошо известном литературном ге­рое — гетевском Фаусте. Принимая пари Мефистофеля, Фауст попадает под воздействие персонажа "тени", которого Гете описывает как "часть той силы, что, желая зла, творит благое". Как и человек, чей сон я описывал, Фауст не смог испытать всю полноту жизни на значительном отрезке детства и юности. Поэтому его можно назвать оторванным от реальной жизни и незаконченным человеком, растерявшим себя в бесплодной погоне за метафизическими целя­ми, так и не ставшими явью. Он не был еще готов принять жизнь такой, какая она есть: и в ее хорошем, и в плохом.

Похоже, что "молодой человек в черном" во сне моего пациента олицетво­ряет как раз эту, теневую, сторону подсознательного. Подобное напоминание о теневых аспектах личности, их мощном потенциале и роли в подготовке героя к жизненным баталиям составляет суть перехода от начальной тематики сна к теме жертвующего собой героя: симпатичного юноши, распластавшегося на алтаре. Герой такого типа соответствует обычно поздней юности. В это время человек обретает жизненные идеалы и чувствует, как их сила преобра­жает не только его самого, но его отношения с другими людьми. Можно ска­зать, это время расцвета молодости, когда мы привлекательны, полны энергии и идеализма. Почему же мы тогда так склонны к жертве?

Причина, видимо, та же, что заставила Близнецов из мифа виннебаго отказать­ся от своей мощи под угрозой уничтожения. Идеализм юности, способный "заве­сти" нас, непременно ведет к чрезмерной самоуверенности: наше Я может в эк­зальтированном состоянии ощущать свое богоподобие, но только ценой самооб­мана, опасного бедой. (В этом смысл истории об Икаре, юноше, поднявшемся к небесам на хрупких, изобретенных человеком крыльях — но слишком близко к солнцу, что привело к его роковой гибели). И все-таки юношеское эго должно пройти через этот риск, ибо если молодой человек не ставит перед собой слож­ных задач, он не сможет преодолеть преграды, разделяющей юность и зрелость.

До сих пор я говорил о выводах, которые мой пациент мог извлечь из своих снов на уровне личных ассоциаций. Однако в сновидении имеется другой архетипический уровень — тайна приносимой человеком жертвы. Именно зага­дочность этого действия диктует его проявление в ритуальной форме, симво­лика которой уводит нас далеко назад в прошлое человечества. В распростер­том на алтаре юноше видна связь с обрядом даже более древним, чем те, что вершились на жертвенных плитах святилища в Стоунхедже. Можно предста­вить, что это ежегодный ритуал, не раз проводившийся на первобытных жер­твенниках, посвященный солнцестоянию и означающий одновременно смерть и возрождение мифологического героя.

Ритуал проникнут скорбью, но в то же время и особого рода радостью, отражающей внутреннее понимание того, что смерть ведет еще и к новой жизни. Будь то эпическая проза индейцев виннебаго или плач по умершему Бальдру в норвежских сагах, поэзия Уолта Уитмена, оплакивающего Авраама Линкольна, или приснившийся ритуал, благодаря которому человек возвраща­ется к надеждам или страхам молодости, — тема одна и та же: драма нового рождения через смерть.

Концовка сна выглядит забавным эпилогом, в котором сновидец наконец вовлекается в действие сновидения. Он находится вместе с другими людьми на платформе, с которой нужно спуститься, но не хочет спускаться по лестнице, боясь нападения. Однако пример женщины, с которой ничего при спуске не случилось, ободряет его, и он спускается тоже. Поскольку, как выяснилось из ассоциаций пациента, все представление, свидетелем которого он стал, было частью ощущаемого им процесса внутренних перемен, то подобная концовка навеяна, по-видимому, мыслями о сложностях возвращения к повседневной реальности. Его страх перед силачами говорит о его опасениях, что архетип Плута может проявиться в коллективной форме.

Во сне спасение приходит в виде приставной лестницы, символизирующей, скорее всего, рациональный ум, и в лице женщины, помогающей сновидцу спуститься. Ее появление в заключительном эпизоде сна указывает на психиче­скую потребность включить женское начало в качестве дополнения ко всем видам действий, в которых делается упор на мужское начало.

Сказанное выше, как и то, что я использовал миф виннебаго для наглядного объяснения конкретного сновидения, вовсе не означает, что для истолкования снов следует обязательно найти исчерпывающие, но абсолютно не естествен­ные параллели между их содержанием и сюжетами из истории мифологии. Каждый сон по своему своеобразен, и форма, которую он принимает для человека, в точности соответствует его собственной ситуации. Я стремился пока­зать, каким образом подсознание черпает архетипический материал и видоиз­меняет его структуру сообразно потребностям сновидца. И в этом конкретном сне не следует искать того же, что виннебаго описывали в циклах Красного Рога или Близнецов: связь с ними скорее сущностная, поскольку их основная тема — тема жертвенности.

В качестве общего правила можно сказать, что необходимость в героических символах возникает, когда эго нуждается в укреплении — например, когда рас­судочное мышление не справляется с какой-то задачей, и ему требуется опора на источники силы, находящиеся в подсознательной части разума. Например, в сновидении, проанализированном выше, не упоминалась одна из важнейших сторон мифа о типичном герое — его способность спасать или защищать пре­красных женщин от страшной опасности. (Скорбящая дева — популярная тема мифов средневековой Европы). Это один из путей обращения снов или мифов к "аниме" — женскому началу в мужской психике, которое Гете называл "Веч­ной женственностью".

Природа и функции этого женского начала будут обсуждены далее в этой книге д-ром фон Франц. Но его связь с персонажем героя можно проиллюст­рировать здесь сном, пришедшим к другому пациенту — человеку зрелого воз­раста. Начало сна было следующим:

"Я вернулся из длительного путешествия по Индии. Меня и моего друга снаряжала в путешествие одна женщина, которую я, вернувшись, упрекнул за то, что она не дала нам с собой черных непромокаемых шляп от дождя. Из-за этого недосмотра мы постоянно промокали под ливнями".

Такое вступление, как выяснилось впоследствии, было связано с юностью пациента. Тогда он пристрастился вместе с другом из колледжа к "героиче­ским" походам по опасным горным местам. (Поскольку ему никогда не прихо­дилось бывать в Индии и учитывая его ассоциации, вызванные сном, я заклю­чил, что это путешествие во сне означает исследование нового региона — но не географического, а находящегося в сфере подсознательного).

В своем сне пациент чувствует, что женщина, олицетворяющая, по всей ви­димости, его аниму, не смогла как следует собрать его к этой экспедиции. Отсутствие шляпы для защиты от дождя указывает на чувство незащищенности его разума от беспокоящих воздействий новых и далеко не всегда приятных впечатлений. Он полагает, что женщина должна была снабдить его шляпой, подобно матери, обеспечивавшей его одеждой. Этот эпизод напоминает его юные годы, когда он бесцельно бродил то тут, то там, поддерживаемый грею­щей сердце мыслью о том, что в случае чего мать (изначальный образ женст­венности) защитит его от любых опасностей. Став старше, он понял, что это были детские иллюзии, и теперь винит в неудачах свою аниму, а не мать.

В следующей части сна пациент участвует с группой людей в прогулке. Он устает и возвращается в ресторан на открытом воздухе, где обнаруживает плащ и защитную шляпу, которых ему раньше так не хватало. Сев отдохнуть, он об­ращает внимание на объявление, в котором говорится, что ученик из местной средней школы будет играть роль Персея в спектакле. Затем появляется и сам этот ученик, причем оказывается, что он вовсе не мальчик, а рослый молодой человек. На нем серый костюм и черная шляпа, он присаживается побеседовать с другим молодым человеком, в черном костюме. Сразу же после этой сцены сновидец ощущает прилив энергии и чувствует, что вновь может присоединить­ся к своей группе. Затем они все поднимаются на новый холм. Оттуда открыва­ется вид на конечный пункт их похода — красивый портовый городок. Он чув­ствует себя приободренным и помолодевшим от этого зрелища.

По контрасту с беспокойным и неудобным путешествием первого эпизода, со­вершаемым в одиночку, сновидец находится здесь в коллективе. Этот контраст знаменует переход от юношеской склонности к уединению и протесту к общи­тельности и большей контактности. Поскольку это предполагает новый уровень взаимоотношений с людьми, можно счесть, что его анима теперь действует ус­пешнее, и это передается находкой шляпы, которую ранее анима забыла ему дать.

Но сновидящий утомлен, и сцена в ресторане отражает его потребность переосмыслить свои прежние взгляды и обновить силы, взглянув на прошлое с новых позиций. Так и происходит. Сперва он видит объявление, сообщающее об исполнении роли молодого героя, Персея, мальчиком из средней школы. Затем он видит мальчика, но уже выросшего, вместе с другом. Их внешность представляет резкий контраст один в светло-сером, другой — в черном. С уче­том сказанного ранее, в них можно узнать Близнецов. Это героические фигу­ры, отражающие противоположность эго и альтер-эго. Впрочем, здесь они по­являются гармонично дополняющими друг друга.

Ассоциации пациента подтвердили это. Им было отмечено, что фигура в сером олицетворяет приспособленность к жизни в мирском смысле, тогда как фигура в черном символизирует духовную жизнь, подобно черному облачению священников. А то, что на них были шляпы (а теперь он нашел и свою), указывает на достижение ими относительно зрелого самосознания, нехватку которого он так болезненно переживал в годы ранней юности, когда плутов­ство (от Плута) нет-нет да и проявлялось в нем, несмотря на идеалистическое представление о себе как об искателе мудрости.

Его ассоциации по поводу греческого героя Персея были довольно любо­пытны и оказались особенно значимы, потому что содержали вопиющую не­точность. Выяснилось, что он считал Персея героем, убившим Минотавра и спасшим Ариадну из критского лабиринта. Как только я попросил его написать это имя, ошибка обнаружилась: Тезей, а не Персей, расправился с Минотавром. Эта оговорка приобрела неожиданно особый смысл, как часто бывает с подо­бными промахами, заставив обратить внимание на то, что объединяет этих двух героев. Им обоим пришлось преодолеть свой страх перед подсознательными демоническими материнскими силами и освободить от их воздействия молодую женщину.

Персею пришлось отрубить голову Медузе Горгоне, которая была столь ужасна со своими змеиными волосами, что каждый посмотревший на нее об­ращался в камень. А затем — победить дракона, охраняющего Андромеду. Тезей же олицетворял молодой патриархальный дух Афин, и ему предстояло проти­востоять ужасам критского лабиринта с его чудовищным обитателем — Мино­тавром, символизирующим, вероятно, болезненный упадок матриархального Крита. (В любой культуре лабиринт означает сбивающий с толку и лишенный ориентиров мир матриархального сознания, и пройти его могут лишь подго­товленные к особому посвящению — в таинственный мир коллективного под­сознательного). Преодолев опасность, Тезей спас Ариадну — скорбящую деву.

Это спасение символизирует освобождение "анимы" от поглощения образом матери. Только когда этот процесс завершен, мужчина впервые обретает способность по-настоящему воспринимать женщин. То обстоятельство, что моему пациенту не удалось в должной мере отделить аниму от образа матери, броса­лось в глаза в другом сне, где он столкнулся с драконом — символом поглоща­ющей его привязанности к матери. Дракон преследовал его, и он оказался уже на волосок от смерти, так как был без оружия.

Примечательно, что в этот момент во сне появилась его жена, что каким-то образом повлияло на дракона: он стал меньше и не таким опасным. Такая перемена показывает, что вступление в брак помогло пациенту—хоть и с за­позданием — преодолеть привязанность к матери. Другими словами, он должен был суметь высвободить психическую энергию сыновней привязанности к ма­тери, чтобы достигнуть более зрелого отношения к женщине и, в конечном счете, к обществу в целом. Битва героя с драконом символически отражала этот процесс взросления.

Но задача героя выходит за рамки биологической и супружеской адаптации. Она заключается в высвобождении анимы как внутренней составляющей пси­хического, необходимой для любой творческой деятельности. В случае с моим пациентом можно лишь предположить подобный исход, поскольку сон о путе­шествии по Индии не говорит об этом прямо. Но я уверен, что он подтвердил бы мою гипотезу о том, что приснившаяся ему прогулка через холм с открыв­шимся за ним видом мирного портового городка предвещала, что он откроет подлинную функцию анимы. Тем самым он избавился бы от былого негодова­ния по поводу своей — по вине женщины — незащищенности (шляпа от дождя) во время путешествия по Индии. (В сновидениях выразительно расположенные города зачастую символизируют аниму).

Предвестие личной безопасности было достигнуто благодаря контакту с по­длинным архетипом героя, вместе с тем к нему пришло и новое отношение к коллективу, основывающееся на взаимопомощи и чувстве общности. Не удиви­тельно, что после этого он почувствовал себя помолодевшим. Он обрел внут­ренний источник силы в архетипе героя, разобрался и развил ту часть себя, которую во сне олицетворяла женщина, и благодаря этому героическому дей­ствию освободил себя от материнского влияния.

Эти и многие другие примеры героического мифа в современных снах по­казывают, что суть эго, как героя, всегда скорее выражается в привнесении культурных ценностей, чем в чисто эгоцентрическом эксгибиционизме. Даже все время ошибающийся Плут по-своему сопряжен в представлении первобыт­ного человека с космосом. В мифологии навахо Плут-койот сотворил звезды и забросил их на небо, изобрел необходимые и случайные условия смерти, а в мифе о потопе помог провести людей через тростниковые заросли, которыми они пробрались из этого мира в другой, выше расположенный, где оказались в безопасности от воды.

Здесь мы сталкиваемся с формой творческого развития, берущей начало, видимо, с предсознательного или животного уровня существования, похожего на детский. Созревание до сознательных и результативных действий становит­ся заметным у настоящего героя культуры. Таким же образом детское или юношеское эго освобождается от гнета родительских ожиданий и становится индивидуальным. Этот процесс роста сознания может включать в качестве од­ного из элементов неоднократные битвы героя с драконом, повторяющиеся вновь и вновь и высвобождающие энергию для тех многочисленных дел, что образуют из хаоса узор культуры.

Когда это происходит успешно, образ героя полностью раскрывается как одно из проявлений силы эго (или родовой идентичности, если говорить о коллективе), не нуждающейся более в одолении чудовищ и великанов. Ведь достигнут уровень, на котором эти глубинные силы могут быть персонифици­рованы. Женское начало появляется в снах уже не в обличье дракона, а в виде женщины; аналогичным образом "теневая сторона" личности принимает менее угрожающую форму.

Этот важный момент наглядно просматривается в сновидении одного муж­чины в возрасте около пятидесяти. Всю свою жизнь он страдал от периодиче­ски повторяющихся приступов тоски и страха неудачи (первоначально порож­денных сомнениями матери). Тем не менее его реальные достижения как на профессиональном поприще, так и в личном плане были намного выше сред­них. Ему приснился его девятнадцатилетний сын в облике средневекового ры­царя того же возраста, в сверкающих доспехах. Он должен сразиться с ордой мужчин в черном. Сначала он так и собирается поступить, но затем неожидан­но снимает шлем и улыбается главарю злодеев; становится ясно, что они не будут сражаться, а станут друзьями.

Сын из сновидения этого мужчины является его собственным молодым эго, которое часто терзалось Тенью, действующей под видом сомнений в себе. Он, в известном смысле, успешно боролся с этим противником всю свою зрелую жизнь. Теперь, отчасти приободренный тем, что его сын растет, не испытывая таких сомнений, но главным образом благодаря формированию представления об истинном героизме, максимально вписывающегося в его модель общения с окружающими, он обнаруживает, что сражаться с Тенью более нет необходи­мости: он может принять ее как должное. Это и символизирует дружеская сцена. Его более не влечет борьба с конкурентами за утверждение личного превосходства. Теперь он поглощен утверждением культуры через формирова­ние демократического общества. Подойти к пониманию этого на подъеме жиз­ненных сил будет посложнее постоянного геройствования и свидетельствует о приближении к подлинной зрелости.

Однако подобные перемены не происходят автоматически. Они требуют переходного периода, отображаемого архетипом посвящения в различных его формах.

 

Архетип посвящения

В психологическом смысле образ героя нельзя рассматривать как идентичный самому эго. Его лучше описать как символическое средство, которым эго отде­ляет себя от архетипов, порожденных родительскими образами в раннем де­тстве. Д-р Юнг предположил, что каждое человеческое существо изначально имеет чувство целостности — могущественное и завершенное ощущение Само­сти. И из Самости, охватывающей всю психику, возникает индивидуальное са­мосознание, формируясь по мере роста личности.

В последние два-три года появились работы некоторых последователей Юн­га, документально описывающие события, сопутствующие появлению индиви­дуального эго во время переходного периода от младенчества к детству. Его выделение — болезненный процесс, который не может не ущемлять изначальное чувство целостности. Поэтому эго приходится постоянно восстанавливать свою связь с Самостью, чтобы психика оставалась здоровой.

Далее будет показано, что героический миф является первой стадией видоиз­менения психики. Я предположил, что оно имеет четырехступенчатый цикл, в ходе которого эго старается достичь относительной самостоятельности от из­начального состояния целостности. До тех пор, пока не достигнута определенная степень самостоятельности, индивид не способен связать себя со своим взрослым окружением. Но героический миф не дает гарантий того, что этот выход на волю произойдет, а только показывает, какие условия необходимы, чтобы освобождение состоялось, так как без этого эго не сможет осознать себя. Затем остается осмысленно поддерживать и развивать это сознание с тем, чтобы не бесцельно прожить жизнь и почувствовать, что выделяешься из массы.

В античной истории и в обрядах современных первобытных племен содер­жится богатый материал о мифах и ритуалах посвящения (инициации), про­ходя через которые юноши и девушки разлучаются с родителями и поневоле становятся членами клана или племени. Но поскольку насильственное оттор­жение от мира детства принесло бы ущерб изначальному родительскому архе­типу, это зло обращают во благо через целительный процесс включения в жизнь общины. (Тождественность общины и личности часто символизируется тотемным животным). Таким образом община исполняет притязания ущемлен­ного архетипа и становится своего рода вторым родителем, которому моло­дежь первоначально приносится в символическую жертву, знаменующую воз­рождение к новой жизни. В этой драматической, по мнению д-ра Юнга, цере­монии, очень похожей на жертвоприношение силам, которые могут забрать молодого человека к себе, мы видим, что силу действия изначального архетипа нельзя до конца преодолеть — как это было продемонстрировано при рассмот­рении битвы героя с драконом, — не почувствовав ущербной отчужденности от плодотворных сил подсознания. В мифе о Близнецах мы наблюдали, как их hybris, выражавшая чрезмерное разделение эго и Самости, была скорректиро­вана их собственным страхом возможных последствий, что побудило восста­новить гармонию между ними.

В племенных обществах именно обряд инициации наиболее эффективно решает эту проблему. Этот обряд возвращает новообращенного к глубочайшему уровню изначальной тождественности матери и ребенка, другими словами, к тождественности эго и Самости, заставляя его тем самым пережить символи­ческую смерть, в которой его индивидуальность временно распадается, раство­ряясь в коллективном подсознательном. Затем его выводят из этого состояния через ритуал, символизирующий церемонию нового рождения. Так эго впер­вые по-настоящему становится неотъемлемой частью общины, представленной тотемом, кланом или племенем, или сочетанием всех трех.

В основе ритуала, встречается ли он в племенных общинах или в более слож­ных сообществах, неизменно лежит обряд смерти и возрождения, являющийся для новообращаемого "обрядом перехода" от одной стадии жизни к другой: от детства к отрочеству или от отрочества к юности, а затем к зрелости.

Воздействие посвящения, конечно же, не ограничивается лишь психологией юности. На протяжении всей жизни человека каждая новая фаза развития со­провождается повторением изначального конфликта между притязаниями Са­мости и эго. Обычно этот конфликт выражается наиболее сильно в переход­ном периоде от ранней зрелости к средним годам (в нашем обществе это между тридцатью пятью и сорока годами). А переход от средних лет к старо­сти вновь создает необходимость в утверждении различия между эго и психи­кой в целом: героя в последний раз призывают заступиться за эго — сознание перед лицом приближающегося растворения в смерти.

Эти критические периоды требуют большего осмысления и духовных уси­лий, чем в юности. Поэтому архетип посвящения в возрасте сильнее активизи­руется в религиозном направлении — в отличие от юношеских ритуалов с их ярко выраженной мирской окраской. Архетипические модели инициации тако­го рода, известные с древних времен как "мистерии", пронизывают фактуру всех церковных ритуалов, исполняемых при рождении, бракосочетании или смерти и отличающихся особым богослужением.

Исследуя посвящение, следует, как и при исследовании героического мифа, поискать примеры в субъективном опыте современных людей, особенно тех, кто прошел через сеансы психоанализа. Вовсе не удивительно, что в подсозна­нии пациентов, обратившихся за помощью к врачу, специализирующемуся на психических нарушениях, можно обнаружить образы, воспроизводящие основ­ные известные из истории модели инициации.

 Например, у молодых людей наиболее распространенной из них, скорее всего, будет модель сурового испытания на силу и выносливость. Оно может выглядеть аналогично рассмотренным нами сюжетам из сновидений современ­ников, иллюстрирующих героический миф, как в истории с моряком, которого подвергли испытанию непогодой и битьем, или как в пешем путешествии по Индии без шляпы от дождя. Ту же тему физических страданий, доведенную до логического конца, мы встречаем в первом из упомянутых снов, где симпатич­ный молодой человек был заклан на алтаре. Это жертвоприношение напоми­нало приближение к посвящению, но концовка была смазана. Похоже, она завершала героический цикл, чтобы подготовить переход к новой теме.

Между героическим мифом и обрядом инициации есть одно бросающееся в глаза отличие. Типичный героический персонаж из сил выбивается, чтобы достичь своей амбициозной цели и в конце концов приходит к ней, пусть ценой немедленного наказания или смерти за свою hybris. В противополож­ность этому в обряде посвящения новообращаемого призывают отказаться от амбиций и всех желаний и покориться суровому испытанию. Он должен же­лать участвовать в испытании, не надеясь на успех — фактически быть готовым к смерти. И хотя видимая сторона испытания может быть мягкой (длительный пост, лишение зуба, нанесение татуировки) или мучительной (боль от обреза­ния, надрезания и других увечий), цель всегда одна: вызвать символическое переживание смерти, из которого может возникнуть символическое пережива­ние нового рождения.

Одному двадцатипятилетнему юноше приснилось, что, используя альпинист­ское снаряжение, он забрался на вершину горы, где находится что-то вроде алтаря. Рядом с алтарем он видит саркофаг с его собственной статуей на нем. Затем приближается священник, в руке у него посох, на котором сверкает живой солнечный диск. (Обсуждая этот сон, молодой человек сказал впоследствии, что подъем на гору напомнил ему о прилагаемых в ходе сеансов психоанализа уси­лиях для овладения самим собой). К своему удивлению, он обнаруживает себя умершим и испытывает угнетенность и страх, а не чувство радости от достигну­того. После этого тепло от солнца приносит чувство силы и молодости.

Этот сон вполне отчетливо показывает различие между посвящением и ге­роическим мифом, которое следует всегда иметь в виду. Альпинизм подразуме­вает испытание силы — это твердое желание достичь самосознания на герои­ческой стадии юношеского развития. Пациент, очевидно, полагал, что к лече­нию надо будет относиться так же, как и к другим испытаниям, требующим мужества: то есть в соревновательной манере, свойственной молодым людям в нашем обществе. Но сцена у алтаря исправила это ошибочное представление, показав, что его задача скорее заключается в подчинении силе большей, чем он сам. Ему приходится видеть себя умершим и символически погребенным таким образом (в саркофаге), который напоминает архетипическую мать — изначальное вместилище всей жизни. Только смирившись с этим, он может испытать новое рождение. Ритуал, дающий вдохновение, вновь оживляет его в качестве символического сына Отца-Солнца.

Мы могли бы допустить ошибку, отнеся эту сцену к героическому циклу о Близнецах — "детях Солнца". Но тогда нам пришлось бы считать, что посвяща­емый обманывается, а для этого нет никаких оснований. Напротив, он постиг урок смирения, пройдя через обряд смерти и возрождения, знаменующий пе­реход от молодости к зрелости.

По своему возрасту он уже должен был осуществить этот переход, но затянув­шаяся задержка в развитии тянула его назад. Эта задержка привела его к неврозу, который он и пришел лечить. Сон предлагает ему грамотный совет—такой же, какой бы дал любой хороший шаман: надо отказаться от скалолазания для до­казательства своей силы и подчиниться сполна ритуалу инициации, который подготовит его к новым моральным обязательствам — обязательствам мужчины.

Тема повиновения как существенного условия успешного проведения обряда посвящения легко прослеживается, когда он связан с девушками и женщинами. Их обряд изначально нацелен на пассивность, как их сущностную черту, кото­рая усиливается присущим им физиологическим ограничением их автономно­сти — менструальным циклом. Высказывалось предположение, что с точки зре­ния женщин менструальный цикл может фактически играть основную роль в инициации, поскольку пробуждает у них глубочайшее ощущение покорности перед действием животворящей природной силы. Поэтому женщина охотно отдается целиком своей женской функции, подобно тому как мужчина включа­ется в отведенную ему роль в жизни общины.

 С другой стороны, женщина в не меньшей степени, чем мужчина, проходит через изначальное испытание на выносливость, заканчивающееся принесением жертвы, чтобы испытать рождение новой жизни. Эта жертва дает возможность женщине освободиться от запутанных личных отношений и приводит ее к более сознательной роли независимой личности. Напротив, жертва мужчины является отказом от его священной независимости: он становится осознанно более привязанным по отношению к женщине.

Здесь мы подходим к той стороне посвящения, которая знакомит мужчину с женщиной, а женщину с мужчиной с тем, чтобы исправить некоторое пер­воначальное противостояние мужского и женского начал. Мужское знание (Ло­гос) затем встречается с женской привязанностью (Эрос), их союз представля­ет символический обряд священного брака, составлявший сокровеннейшую ос­нову инициации со времени ее зарождения в мистериальных культах древно­сти. Но современному человеку необычайно трудно понять это, пока он не окажется в кризисной ситуации. Несколько пациентов рассказывали мне о снах, в которых тема жертвы сочетается с темой священного брака. Один из них приснился молодому человеку, который полюбил, но не хотел жениться, боясь, что семья станет эдакой тюрьмой, возглавляемой могущественной фигу­рой матери. Его собственная мать была сильной женщиной, оказавшей на него значительное влияние в детстве, и его будущая теща представляла для него такую же угрозу. Не станет ли и его будущая жена подавлять его точно так же, как эти матери подавляли своих детей?

В своем сне он танцевал ритуальный танец вместе с еще одним мужчиной и двумя женщинами, одна из которых была его невестой. Мужчина постарше и вторая женщина были супружеской парой, производящей благоприятное впечатление, потому что их брак похоже, не подавлял их индивидуальности. Эта пара, таким образом, представляла для молодого человека такое состояние супружества, которое не накладывает чрезмерных ограничений на развитие индивидуальности мужа и жены. Если бы он мог добиться такого состояния, тогда брак стал бы для него вполне приемлемым.

Перед началом ритуала каждый мужчина встал напротив женщины-партнера таким образом, что все четверо оказались в углах квадратной танцевальной площадки. С первых движений танца стало очевидно, что это своего рода танец с саблями. У каждого танцора в руке была короткая сабля, с помощью которой нужно было изобразить в воздухе затейливый узор. При этом движе­ния рук и ног подчинялись чередующимся импульсам то агрессии, то покор­ности по отношению друг к другу. В заключительной сцене все четверо тан­цоров должны были вонзить саблю себе в грудь и погибнуть. Только сновидящий отказался выполнить финальное самоубийство и остался стоять в одино­честве после того, как все вокруг рухнули на пол. Он чувствовал глубокий стыд за свою трусость, не давшую ему пожертвовать собой вместе со всеми.

Этот сон заставил моего пациента осознать, что он более чем готов изме­нить свое отношение к жизни. Пытаясь достичь иллюзорной безопасности для своей личной независимости, он стал эгоцентричен, а внутренне находился во власти страхов, вызванных детской зависимостью от матери. Потребовалось бросить вызов его мужественности, чтобы он понял, что, не пожертвовав сво­им детским состоянием ума, он так и останется в изоляции, постоянно стыдя­щимся своих поступков. Этот сон и последующее его осмысление рассеяли все сомнения. Он прошел через символический обряд, посредством которого мо­лодой человек отказывается от своей исключительности и самостоятельности, и принимает совместную жизнь с ее привязанностями, а не только героикой. Вскоре он женился, и отношения с супругой оправдали его ожидания. Брак вовсе не ослабил его отношения с внешним миром, а реально обогатил их.

Оставив в стороне невротическую боязнь обнаружить притаившихся за по­логом брака мать или отца-невидимок, можно утверждать, что даже нормаль­ный молодой человек имеет все основания чувствовать тревогу перед ритуалом бракосочетания, который в сущности является женским обрядом посвящения, где мужчина обречен ощущать себя кем угодно, но не героем-победителем. Не удивительно поэтому, что в племенных обществах мы встречаем ритуалы, предназначенные для преодоления этого страха—такие, как похищение или насилование невесты. Это дает возможность мужчине доиграть до конца свою героическую роль перед тем, как окончательно покориться невесте и возло­жить на себя супружеские обязательства.

Но тема брака настолько многогранна, что у нее имеется и более глубокое значение. Речь идет о не только приятном, но и необходимом символическом открытии женственной составляющей мужской психики, что не менее важно, чем обретение жены. Так что этот архетип — в ответ на подходящие стиму­лы — можно встретить у мужчины любого возраста.

Не все женщины, однако, уповают на замужество. Одной пациентке, не осу­ществившей свое стремление к карьере, от которой она отказалась из-за очень сложного и недолговечного брака, приснилось, что она стоит на коленях на­против также коленопреклоненного мужчины. Он держал кольцо, которое хо­тел надеть ей на палец, но она напряженно протянула безымянный палец правой руки — очевидно, сопротивляясь этому ритуалу бракосочетания.

Ее ошибка была очевидна: вместо того, чтобы протянуть безымянный палец левой руки (тем самым принимая уравновешенное и естественное отношение к мужскому началу), она неправильно предположила, что должна посвятить муж­чине всю свою осознанную индивидуальность (другими словами, правую сторо­ну личности). Фактически же замужество требовало разделить с супругом лишь подсознательную, естественную (то есть левую) часть личности, при этом прин­цип союза имея бы символическое, а не буквальное или абсолютное значение. Ее страх был страхом женщины, опасающейся потерять свою индивидуальность в крайне патриархальном браке, чему она имела все основания сопротивляться

Тем не менее, священный брак как архетипическая форма имеет особенно важное значение для женской психологии, и именно к нему любую девушку готовят в юности множество мелких событий, предваряющих процесс иници­ации и его элементы.

 

Красавица и чудовище

Девушки в нашем обществе разделяют мужские героические мифы, поскольку подобно юношам им также приходится развивать в достаточной мере свою индивидуальность и приобретать образование. Но в их разуме существует бо­лее древний пласт, проявляющийся, похоже, через чувства с тем, чтобы они все-таки стали женщинами, а. не повторяли мужчин. Когда это древнее содер­жимое психики дает о себе знать, современная молодая женщина может пода­вить его, поскольку оно угрожает лишить ее достижений эмансипации: равен­ства в дружбе и возможности соперничества с мужчинами на работе, — одним словом, женских привилегий современности.

Это подавление может быть настолько успешным, что какое-то время она будет и далее отождествлять свои интеллектуальные цели с мужскими, как ее научили в школе или колледже. Даже выйдя замуж, она сохраняет некую иллю­зию свободы несмотря на очевидное подчинение архетипу брака с его безого­ворочным предписанием стать матерью. Так и возникают, как мы часто видим сегодня, конфликты, вынуждающие женщину в конце концов вновь обрести свою схороненную женственность, но уже болезненным (хотя в итоге это окупается сторицей) путем.

Я наблюдал пример этого у молодой замужней женщины, не имевшей еще детей, но планировавшей завести одного или двух со временем, поскольку это ожидалось от нее. Между тем ее сексуальность была неудовлетворительной. Это расстраивало ее и мужа, хотя они и не могли найти этому какого-либо объяс­нения. Она с отличием закончила хороший женский колледж и наслаждалась интеллектуальным общением с мужем и другими мужчинами. В то время как эта сторона ее жизни шла в основном довольно хорошо, у нее периодически возникали вспышки раздражительности, она начинала говорить агрессивно, что отталкивало мужчин и вызывало у нее невыносимое чувство неудовлетво­ренности собой.

В это время ей приснился сон, который показался ей настолько важным, что для его толкования она прибегла к профессиональной консультации. Ей сни­лось, что она стоит в очереди таких же молодых женщин, как она; посмотрев вперед, она увидела, что это очередь на гильотину — всем по порядку отрубали гильотиной голову. Тем не менее сновидящая, вовсе не испугавшись, осталась в очереди, похоже, вполне готовая к такой участи.

Я объяснил, что это означает, что она готова отказаться от привычки "жить головой" и должна научиться давать свободу своему телу, чтобы открыть его естественную сексуальность и исполнить его биологическое предназначение в материнстве. Сон выразил это в виде настоятельной необходимости радикаль­ных перемен: она должна была пожертвовать "мужской" героической ролью.

Как и следовало ожидать, эта образованная женщина не имела трудностей с восприятием толкования на интеллектуальном уровне и попыталась изменить­ся, стать более покладистой. У нее улучшилась интимная жизнь, она стала матерью двух очень приятных детей. Когда она лучше стала разбираться в своих чувствах, к ней пришло понимание, что мужчина (или женщина с мужским складом ума) воспринимает жизнь как ряд препятствий, которые нужно брать штурмом, проявляя героическую волю и решимость, однако для подлин­ной женщины жизнь лучше всего постигается в процессе постепенного про­буждения.

Такое пробуждение описывает универсальный миф, лежащий в основе сказ­ки о Красавице и Чудовище. В наиболее известной версии этой сказки гово­рится, что Красавица, младшая из четырех дочерей, была из-за своей доброты и бескорыстия любимой дочерью отца. Когда она попросила у него в подарок

лишь белую розу — в отличие от других дочерей, требовавших дорогих подар­ков, — она осознавала лишь искренность своего желания и не подозревала, что тем самым подвергнет опасности жизнь отца и свои идеальные отношения с ним. Отцу приходится украсть эту белую розу из заколдованного сада Чудища, которое приходит в ярость, узнав о краже, и приказывает похитителю вернуть­ся через три месяца для наказания, по всей видимости, гибельного. (Предоставляя отцу отсрочку, то есть возможность вернуться домой с подар­ками, Чудище ведет себя не свойственным ему образом, особенно когда пред­лагает еще прислать обреченному по его возвращению домой сундук, полный золота. По словам отца Красавицы, Чудище выглядит одновременно и бессер­дечным и добрым).

Красавица настаивает на том, чтобы взять на себя наказание отца, и возвра­щается через три месяца в заколдованный замок. Там ей дают прекрасную комнату, в которой выполняются все ее желания и ничто ее не тревожит, кроме редких визитов Чудища, предлагающего каждый раз свою руку и сердце. Она всегда отказывает. Затем, увидев в волшебном зеркале, что ее отец лежит при смерти, она просит Чудище разрешить съездить к нему, чтобы порадовать отца, и обещает вернуться через неделю. Чудище говорит, что умрет, если она не вернется, и отпускает ее.

Сияющее появление дочери дома вызывает радость отца и зависть сестер, которые сговариваются задержать ее на больший срок, чем она обещала. На­конец, ей снится, что Чудище умирает от отчаяния. Поняв тогда, что задержа­лась дольше оговоренного, она возвращается, чтобы спасти его.

Совершенно забыв об уродливости умирающего Чудовища, Красавица уха­живает за ним. Чудище признается, что не может жить без нее и теперь, когда она вернулась, умрет счастливым. В этот момент Красавица понимает, что и она уже не может жить без Чудища, что полюбила его. Она говорит ему об этом и обещает выйти за него замуж, только бы оно не умирало.

При этих словах замок наполняется светом и звуками музыки и Чудище превращается в прекрасного принца. Он говорит Красавице, что был заколдо­ван ведьмой, обратившей его в страшилище. Чары действовали до тех пор, пока какая-нибудь прекрасная девушка не полюбит Чудище за доброту.

Если раскрыть символику этой сказки, мы увидим, что Красавица — это, ви­димо, любая девушка или молодая женщина, эмоционально привязанная к сво­ему отцу. Сила этой привязанности ничуть не уменьшается из-за ее духовной доброты. Ее доброту символизирует просьба привезти белую розу, однако эта просьба оборачивается — и на это следует обратить внимание — ее подсозна­тельным намерением отдать отца, а затем и самое себя во власть силы, выра­жающей не только добро, но и зло. Как будто она хочет спастись от любви, признающей только добродетель и потому нереальной.

Сумев полюбить Чудище, она начинает осознавать силу любви, скрывающей­ся за его звериным — и потому некрасивым, а в сущности эротическим — об­ликом. По-видимому, так обозначено пробуждение в ней истинной функции привязанности, позволяющее ей принять эротическую составляющую своего реального желания, ранее подавляемого из-за страха инцеста. Чтобы покинуть отца, она должна была, познав этот страх, укрываться от него в своих фанта­зиях до тех пор, пока случай не свел ее с получеловеком-полузверем, в любви к которому раскрылось ее истинно женское начало.

Осознав таким образом, что к любви можно относиться с доверием, как к чувству, наилучшим образом сочетающему духовное и природное, она спасла себя и свое представление о мужском начале от сил подавления.

Очередной сон эмансипированной пациентки демонстрирует эту же потреб­ность в устранении страха инцеста, вполне реального, по ее мнению, из-за чересчур сильной привязанности к ней отца после смерти его жены. Ей при­снилось, что ее преследует разъяренный бык. Сначала она пыталась убежать, но поняла, что это бесполезно. Она упала, и бык оказался над ней. Она знала, что может спастись, только если споет быку, и, когда она дрожащим голосом напела какую-то мелодию, бык успокоился и стал лизать ей руку. Толкование сновидения показало, что теперь она может научиться относиться к мужчинам, опираясь на свою осознанную индивидуальность, с позиции уверенной в себе женщины — и не только в том, что касается секса, но и эротики в широком смысле,

Однако у пожилых женщин тема Чудища может и не свидетельствовать о потребности решить проблему фиксации на отце или снятия сексуального табу и тому подобных вещей, которые при рациональном подходе и некото­рых психоаналитических познаниях можно распознать в этом мифе. На самом деле эта тема может означать некоторую степень женского посвящения, что и при наличии менопаузы не менее важно, чем в расцвете юности. В любом возрасте при нарушении союза духовного и природного может возникнуть этот мотив.

Одной женщине климактерического возраста приснился следующий сон:

"Я в компании нескольких незнакомых мне женщин. Мы спускаемся по лестнице в каком-то непонятном доме и неожиданно сталкиваемся с обезьяноподобными людьми зловещей внешности. Они одеты в шкуры с серыми и черными кольцами; хвостатые и вожделеющие — они ужасны. Мы полностью в их власти, но вдруг я понимаю, что единственный способ спастись — это не паниковать, не бежать или драться, а отнестись к этим созданиям по-человечески, в расчете на пробуждение в них лучших чувств. Один из этих людей-обезьян подходит ко мне, я приветст­вую его танцевальным па и начинаю с ним танцевать. Позже я обретаю свыше сверхъестественную целительную силу. На моих руках умирающий мужчина. Я пользуюсь то ли соломинкой, то ли птичьим клювом, чтобы вдохнуть ему воздух через нос, и он начинает дышать вновь".

В течение многих лет семейной жизни и воспитания детей эта женщина вынужденно забросила свой творческий дар, благодаря которому она в свое время достигла как писательница пусть неширокого, но реального признания. В то время, когда ей приснился этот сон, она как раз пыталась заставить себя вернуться к творчеству, нещадно критикуя себя одновременно с этим за то, что могла бы быть лучшей женой, подругой и матерью. Сон показал ей проблему на примере других женщин, переживающих, видимо, сходный переломный пе­риод. То, что они спускаются в нижнюю часть странного дома (то есть с сознательного уровня), означает, как можно предположить, приближение к не­которому значимому аспекту коллективного подсознательного с его вызовом принять мужское начало в обличье получеловека-полузверя, а иначе — Плута, того героя-клоуна, с которым мы уже встречались в начале первобытного ге­роического цикла.

Войти в контакт с этим человеком-обезьяной и очеловечить его, развивая в нем все самое лучшее, означало для нее, прежде всего, необходимость сми­риться с непредсказуемостью своего естественного творческого духа. Пойдя на это, она могла бы обрубить свои сложившиеся связи и научиться писать в новом стиле, более подходящем для второй части ее жизни.

На связь этого порыва с созидательным мужским началом указывает вторая сцена, в которой она приводит в сознание мужчину, вдувая ему в нос воздух через что-то напоминающее птичий клюв. Эта процедура скорее может озна­чать потребность в духовном возрождении, чем эротическое согревающее на­чало. Эта символика распространена во всем мире: ритуальный акт привносит творческое веяние жизни в любое новое достижение,

Сон другой женщины выделяет природное начало в сюжете о Красавице и Чудовище:

"Что-то вроде большого насекомого с вертящимися спиральными лапками, жел­тое с черным, залетает или заброшено в окно. Затем оно превращается в неверо­ятное животное в желтую с черным, как у тигра, полоску, с похожими на мед­вежьи, но почти человечьими лапами и заостренной, как у волка, мордой. Оно может сорваться и причинить вред детям. Все это происходит в воскресенье днем, и я вижу маленькую девочку в белой форме, идущую в воскресную школу. Нужно позвать на помощь полицию.

Но вдруг я вижу, что это создание стало наполовину женщиной, наполовину животным. Оно ласкается ко мне, хочет, чтобы его полюбили. Я понимаю, что это происходит в сказке или во сне и что только доброта может преобразить его. Я пытаюсь тепло обнять его, но у меня ничего не выходит, Я отталкиваю его. Но у меня появляется ощущение, что я должна держать его рядом и привыкнуть к нему. Тогда, может быть, со временем я смогу поцеловать его."

Эта ситуация отличается от предыдущей. Эту женщину слишком интенсивно увлекла мужская созидательная функция внутри ее, ставшая навязчивой и рас­судочной ("оторвалась от земли"). И до такой степени, что стала мешать ей исполнять естественным образом свои женские, супружеские обязанности. (Этот сон она откомментировала следующим образом: "Когда муж приходит домой, мое творческое начало скрывается и я становлюсь сверхорганизован­ной домохозяйкой"). Ее сон принимает неожиданный поворот, когда ее дух, который так плох, преображается в женщину, которую она должна почувство­вать и вырастить в себе; таким способом она сможет уравновесить свои сози­дательные интеллектуальные наклонности и инстинкты, подсказывающие с теплотой относиться к другим людям.

Такое решение подразумевает новое восприятие принципа двойственности природных сил — жестоких, но вместе с тем добрых, или, как можно сказать в ее случае, безрассудно смелых и одновременно застенчивых и творчески до­мовитых. Очевидно, что эти противоположности можно примирить лишь на крайне сложном психологически уровне осознания, а пока этого не произош­ло, они, несомненно, могли бы навредить той невинной девочке, направляю­щейся в воскресную школу.

Сон этой женщины можно интерпретировать так: ей необходимо было пре­одолеть чересчур наивное представление о самой себе, а для этого не бояться объять всю гамму своих чувств, зачастую полярных, подобно тому как Краса­вица была вынуждена лишиться наивной веры в своего отца, не сумевшего преподнести ей белоснежную розу своих чувств, не пробудив благую ярость Чудища.

 

Орфей и Сын Человеческий

"Красавица и Чудовище"-это сказка, напоминающая цветок, который, встре­тившись нам в лесной чащобе, настолько изумляет, что какое-то время не замечаешь, к какому классу, роду и виду он относится. Присущий этой истории элемент тайны является универсальным компонентом не только мифологиче­ских сказаний, но и ритуалов, изображающих тот или иной миф или породивших его.

Типичным примером такого ритуала и мифа, передающих указанное психо­логическое ощущение, являются греко-романский культ Диониса и сменивший его культ Орфея. Оба этих культа сопровождались ритуалами посвящения, из­вестными как "мистерии". Они продолжили развитие символики, связанной с богочеловеком андрогинного типа, владевшего, как считалось, сокровенным знанием животного и растительного мира и являвшегося главою посвящения

Дионисийский культ включал оргиастические ритуалы, означавшие для по­свящаемого необходимость без остатка погрузиться в животное состояние и тем самым испытать в полном объеме оплодотворяющую силу Матери-Земли. С этой целью в обряде использовалось вино, которое, как предполагалось, должно было символически понизить уровень сознания новичка при первом его ознакомлении с тщательно охраняемыми тайнами природы. Их суть выра­жалась символом эротического свершения: единением Диониса и Ариадны, его супруги, в церемонии священного брака.

Со временем ритуалы Диониса утратили свою эмоциональную религиозную силу. Возникло почти восточное стремление к освобождению от их сосредо­точенности исключительно на чисто природных символах жизни и любви. Дионисийский культ, постоянно перемещающийся от духовного к физическо­му и обратно, видимо, показался слишком диким и беспокойным для некото­рых более аскетически настроенных натур. Последние перешли к внутреннему переживанию религиозного экстаза, став поклоняться Орфею.

Орфей, скорее всего, был реальной личностью — певцом, проповедником и учителем, принявшим мученическую смерть за веру. Его могила стала местом религиозного поклонения. Не удивительно, что раннехристианская церковь ви­дела в Орфее прототип Христа. Обе религии принесли в позднеэллинский мир обет будущей божественной жизни. В период заката греческой культуры в Римской империи, Орфей и Иисус, будучи людьми и в то же время посланни­ками божественных сил, несли в массы страстно желаемую надежду на лучшую жизнь в будущем.

Впрочем, между культами Орфея и Христа было одно важное различие. Хотя и в сублимированной мистической форме, орфические таинства не давали угаснуть прежним дионисийским верованиям. Духовный импульс исходил при этом от полубога, воплощавшего наиболее важное качество религии, порож­денной культурой земледелия. Этим качеством, унаследованным из привычной прежде структуры восприятия богов плодородия, появлявшихся лишь на один сезон полевых работ, была цикличность — вечно повторяющийся цикл рожде­ния, роста, созревания и падения.

Христианство, с другой стороны, упразднило мистерии. Христа породила патриархальная, кочевая, пасторальная религия, пророки которой представляли Мессию существом абсолютно божественного происхождения. Сын Человече­ский, хотя и рожденный от девы на земле, вел свое начало с небес, поскольку появился на свет в результате божественного акта вочеловечивания. После смерти он вернулся на небо, причем насовсем — чтобы царствовать одесную Господа Бога до Второго Пришествия, "когда и мертвые восстанут".

Конечно, аскетизм раннего христианства не был длительным. Память о цик­лически празднуемых мистериях до того одолевала их последователей, что со временем церковь была вынуждена включить в свои обряды многие обычаи языческого прошлого. Следы наиболее важных из них можно обнаружить в ста­рых записях о том, что делалось в Святую Субботу и в Пасхальное Воскресенье во время празднования Воскрешения Христова — это, например, крещенская служба, которую средневековая церковь превратила в соответствующим образом оформленный и глубоко символичный ритуал посвящения. Тот ритуал, однако, еле дожил до наших времен и полностью отсутствует у протестантов.

Значительно лучше сохранился католический обряд поднятия потирной ча­ши во время литургии причащения, до сих пор имеющий значение главного таинства посвящения. Вот как описывает его д-р Юнг в своей работе "Транс­формация символов в толпе":

"Поднятие потирной чаши в воздух подготавливает одухотворение ... вина. Это подтверждает призывание Святого Духа, осуществляемое в этот же мо­мент... Молитва призывает Святой Дух снизойти в вино, поскольку именно Святой Дух порождает, пресуществляет и преображает... После поднятия потир в прежние времена ставили справа от облатки, подразумевая, что кровоточа­щие раны Иисуса находились с правой стороны его тела".

Ритуал причастия не меняется от того, что используется чаша Диониса или святой христианский потир — меняется только уровень знания, который каж­дый из них приносит индивидуальному участнику. Взор участника дионисийского ритуала обращен назад: к началу вещей, к "бурному" рождению бога, вырванного из сопротивляющегося лона Матери-Земли. На фресках Виллы Ми­стерий в Помпеях изображено действие этого ритуала: вызванный бог появля­ется в ужасной маске, отражающейся в чаше Диониса, подаваемой священни­ком посвящаемому. Там же мы видим обвитую плющом корзину, наполненную плодами земли, и фаллос — символы созидания, указывающие на божественное покровительство силам размножения и роста.

В противоположность этому обращенному назад взгляду, с его сосредоточен­ностью на вечном природном цикле рождения и смерти, христианская мисте­рия обращена вперед и питается надеждой посвящаемого на конечный союз с трансцендентным богом. Мать-Природа со всеми се прекрасными сезонными переменами оставлена позади, и главное место занимает духовно стабильная фигура — Сын Бога на небесах. Промежуточной фигурой между ними является Орфей — он напоминает Диониса, но обращен к Христу. Психологический тип этого божества описан швейцарским автором, Линдой Фирц-Дэвид, так истол­ковывающей орфический ритуал, запечатленный в Вилле Мистерий:

"Орфей обучал, когда пел и играл на лире, и его пение было настолько захватывающим, что подчиняло себе силы природы — птички порхали вокруг него, рыбы выпрыгивали к нему из воды, ветер и море стихали, реки текли вспять, двигаясь к нему. Снег и град будто исчезли. Деревья и даже камни шли за Орфеем; тигр и лев мирно лежали рядом с ним, соседствуя с овцой, а волки — с волом и косулей. Что же все это означает? Несомненно, это означает, что события природы, благодаря божественному проникновению в их суть, становятся гармонично упорядоченными изнутри. Свет овладевает всем, уми­ротворяет все живое, когда миротворец, олицетворяющий светлые силы при­роды, славит бога. Орфей — это воплощение преданности и благочестия; он символизирует такое религиозное мировоззрение, которое улаживает все кон­фликты, поскольку вся душа верующего стремится прочь от них... В этом весь Орфей — добрый пастырь в упрощенном представлении..."

Как добрый пастырь и миротворец, Орфей уравновешивает дионисийский культ и христианство, поскольку, как мы видели, и Дионис, и Христос испол­няют сходные роли, хотя и по-разному ориентированные во времени и в пространстве: в одном случае задействована циклическая религия земного ми­ра, в другом — культ связан с небесами и носит эсхатологический, то есть конечный, характер. Описанные картины, отражающие различные аспекты по­священия и взятые из истории религии, бесконечно повторяются со всевоз­можными смысловыми оттенками и превращениями в сновидениях и фантази­ях современных людей.

У одной женщины, находившейся в состоянии сильной усталости и депрес­сии и проходившей курс психоанализа, было следующее видение:

"Я сижу, согнувшись и съежившись на краю длинного узкого стола в комнате без окон, напоминающей склеп. На мне лишь длинная белая холстина, свисающая с плеч до пола. Со мной произошло что-то очень важное. Мне не долго осталось жить. Перед глазами появляются золотые диски с красными крестами. Я припоминаю, что когда-то давно я взяла на себя некий обет, продолжающий действо­вать, где бы я ни находилась. Я сижу там очень долго. Наконец, я медленно открываю глаза и вижу сидящего рядом мужчину, собираю­щегося меня лечить. Он выглядит добрым и спокойным. Он что-то говорит мне, хотя я ничего не слышу. Похоже, он все знает о том, где я была. Я осознаю, что выгляжу безобразно: на мне, видимо, лежит печать скорой смерти. Интересно, не отталкивает ли его это. Я смотрю на него долгим взглядом, но он не отворачива­ется. Я вздыхаю с облегчением.

Затем я чувствую легкое прохладное прикосновение ветерка или, может, воды по всему телу. Я закутываюсь в белое полотно и собираюсь крепко заснуть. Исцеля­ющие руки мужчины ложатся на мои плечи. Я смутно вспоминаю, что когда-то там были раны, но прикосновение его рук, похоже, дает мне силу и исцеление".

Эта женщина ранее терзалась сомнениями по поводу своих первоначальных религиозных убеждений. Она была воспитана благочестивой католичкой ста­рой закалки, но с юных лет стала бороться за освобождение от следования формальной религиозной обрядности, которой придерживалась ее семья. Тем не менее, ей оставалась близка символика празднеств церковного календаря, которую она очень глубоко понимала и чувствовала несмотря на все происхо­дящие с ней психологические изменения. Надо отметить, что в сеансах психо­анализа, проводимых с ней, мне очень помогло это ее активное знание рели­гиозной символики.

Наиболее значимыми элементами видения, выделенными пациенткой, оказа­лись: белое полотно, которое она понимала как жертвенное одеяние; склеп, ко­торый она восприняла как могилу; и обет, вызвавший у нее ассоциацию с ощу­щением покорности. Этот обет, как она его назвала, означает ритуал посвящения с рискованным спуском под своды смерти и символизирует ее уход из церкви и семьи, чтобы по-своему ощутить Бога. Фактически, она повторила в символиче­ской форме путь Христа и, как он, страдала от ран, полученных перед смертью.

Жертвенное одеяние означает власяницу или саван, в который завернули пе­ред захоронением тело Христа, снятое с креста. В конце видения появляется фигура целителя, смутно напоминающая меня, ее психоаналитика, но, кроме того, выступающая в естественной роли друга, знакомого со всеми ее пережива­ниями. Она еще не слышит, что он ей говорит, но его руки придают уверенность в выздоровлении. Его поведение и речь изобличают в нем доброго пастыря, Орфея или Христа, миротворца и, конечно же, исцелителя. Он на стороне жиз­ни и должен убедить ее в возможности возвращения из-под сводов смерти. На­звать ли это возрождением или воскрешением? Может быть, верно и то, и дру­гое, а может — оба определения неверны. Суть ритуала провозглашается в самом конце: прохлада ветерка или воды, омывающая ее тело — это очищение от смер­тного греха, акт первостепенной важности. В этом подлинная суть крещения.

У той же женщины было другое видение, в котором она чувствовала, что день ее рождения совпал с днем воскрешения Христа. (Это было для нее го­раздо важнее, чем память о матери, ни разу не подкрепившей ее веру в себя и в свое будущее, чего она так хотела во время своих детских дней рождения). Это вовсе не означало, что она отождествляла себя с фигурой Христа. Несмот­ря на всю его силу и славу, чего-то недоставало; и как она ни пыталась при­близиться к нему в молитве, он и его крест так и оставались высоко в небесах, и подняться туда было выше ее сил.

В этом втором видении вновь встречается восходящее солнце как символ возрождения, кроме того, в нем появляется новый символ женственности — по­началу в виде "эмбриона в водянистом мешке". Затем она помогает восьмилет­нему мальчику "миновать опасное место" в реке. В дальнейшем развитии собы­тий она уже больше не ощущает, что смерть где-то рядом. Она оказалась "в лесу у маленького весеннего водопада, где все вокруг увито зеленеющей лозой". В ее руках каменный котелок с весенней водой, в ней плавает немного зеленого мха и несколько фиалок. Она купается в водопаде. Он сверкает, переливается и льет­ся ровно, как шелковое полотно — "и я чувствую, будто вернулась в детство".

Смысл этих событий ясен, хотя можно и пропустить что-то невзначай при таком количестве зашифрованных и меняющихся образов. Похоже, мы сталкиваемся здесь с процессом возрождения более духовной личности, которая, по­добно ребенку, получает крещение на открытом воздухе. Тем временем она спасает ребенка повзрослее, являющегося некоторым образом ее собственным эго в наиболее болезненный период детства. Она помогает ему миновать ому­ты в реке, что говорит о ее боязни оказаться парализованной ощущением вины, если она слишком отойдет от принятых в ее семье религиозных убеж­дений. Здесь важно отсутствие религиозной символики. Все в руках природы; нет никаких сомнений в том, что мы находимся во владениях пастыря Орфея, а не в царстве восставшего из мертвых Христа.

За этим последовал сон, приведший ее в церковь, напоминающую церковь в Аззиси с фресками Джотто, изображающими Святого Франциска. Здесь ей бы­ло более уютно, чем в других церквях, поскольку Святой Франциск, как и Орфей, являлся дитем природы, только верующим. Это оживило ее воспомина­ния об обращении в новую веру, что было так болезненно, но теперь она полагала, что сможет отнестись к этим чувствам с радостью, вдохновленная светом природы.

Эта серия сновидений завершилась эпизодом, отдаленно напоминающим культ Диониса. (Можно сказать, это было напоминание о том, что даже Орфей может временами несколько удаляться от плодотворящей силы животного-бога в человеке). Ей снилось, что она ведет за руку белокурую девочку. "Мы с удо­вольствием участвуем в празднике вместе с солнцем, лесом и цветами вокруг. У ребенка в руке белый цветок, девочка кладет его на голову черному быку. Бык тоже участвует в торжестве и наряжен по-праздничному". Упоминание о быке воскрешает в памяти древние ритуалы — празднества в честь Диониса, на которых бог изображался в маске быка.

Но сон на этом не заканчивается. Женщина добавляет "Некоторое время спустя быка пронзает золотая стрела". Итак, помимо дионисийского возникает другой дохристианский обряд, в котором бык тоже играет символическую роль. Персидский бог солнца Митра приносит быка в жертву. Он, как и Орфей, символизирует стремление к духовной жизни, одерживающей верх над прими­тивными животными вожделениями человека и приносящей чувство умиротво­рения после церемонии посвящения.

Совокупность этих образов подтверждает еще и часто встречающуюся в по­добных видениях или в последовательно продолжающих друг друга снах мысль о том, что не бывает полного покоя или передышки. В своих религиоз­ных поисках современные люди, особенно живущие в западных, обращенных в христианство обществах, до сих пор находятся во власти древних традиций веры, борющихся внутри их за превосходство. Это конфликт языческих и хри­стианских верований, или, можно сказать иначе, возрождения и воскрешения.

Подсказку к решению этой дилеммы можно обнаружить в первом сне жен­щины — в одном любопытном образе, символику которого легко упустить из виду. В могильном склепе она видела перед глазами красные кресты на золо­тых дисках. При последующем разборе на сеансах психоанализа стало ясно, что она вот-вот должна была пережить глубокую психическую трансформацию и перейти от ощущения смерти к новой стадии жизни. Можно предположить, следовательно, что этот образ, явившийся в момент глубокого отчаяния, дол­жен в какой-то степени предвещать се будущую религиозную ориентацию. При дальнейшей работе с ней появились основания считать красные кресты оли­цетворением ее верности христианству, а золотые диски — символом ее при­верженности дохристианским мистериальным культам. Сновидение сообщало ей, что она должна примирить эти христианские и языческие элементы в предстоящей новой жизни.

И последнее, не менее важное наблюдение относительно древних ритуалов и их связи с христианством. В элевсинских мистериях (посвященных поклоне­нию богиням плодородия Деметре и Персефоне) обряд инициации не только отвечал стремлению к более насыщенной жизни, но использовался и для при­готовления к смерти, словно требовавшей сперва пройти через аналогичный ритуал посвящения.

На погребальной урне, найденной в древней римской могиле рядом с колум­барием на Эсквилинском холме, виден четкий барельеф, изображающий сцены заключительного этапа инициации, во время которого новичок допускается к беседе с богинями. Остальная часть рисунка посвящена двум подготовительным церемониям очищения: закланию "мистического поросенка" и мистической версии священного бракосочетания. Суть знаки подготовки к смерти, но без прощального оплакивания. Это исподволь указывает на присущую более позд­ним, особенно орфическим, мистериям черту: они наделяли смерть элементами бессмертия. Христианство пошло еще дальше. Оно пообещало больше, чем бес­смертие (которое на языке древних циклических мистерий могло означать про­сто перевоплощение) — вечную жизнь на небесах для правоверных.

Итак, в современной жизни мы вновь видим тенденцию к повторению ста­рых схем. Те, кто хочет научиться встречать смерть, должны как следует осво­ить урок прошлого, который гласит: смерть — это таинство, к ней следует го­товиться с тем же настроением покорности и смирения, с которым, как мы уже узнали, надо готовиться к жизни.

 

Символы трансцендентности

Символы отличаются друг от друга по виду воздействия. Некоторые люди нуж­даются в пробуждении — им необходима инициация, проникнутая неистовст­вом дионисийского "громового ритуала". Другим необходимо подчинение или смирение, которое достигается особым оформлением пристройки к храму или священной пещеры, что характерно для культа Аполлона в Греции более поз­днего периода. Полное посвящение включает оба аспекта, что видно и из древних текстов, и из жизни людей. Но мы можем с достаточной уверенностью утверждать, что главная цель посвящения состоит в приручении изначально дикой и наделенной качествами Плута юношеской природы. Таким образом, несмотря на жестокость обрядов, предназначенных для достижения этой цели, инициация имеет облагораживающий и одухотворяющий характер.

Существует, вместе с тем, символика и другого рода, относящаяся к наиболее ранней из известных священных традиций, которая также связана с переход­ными периодами в жизни человека. Назначение этих символов вовсе не в том, чтобы включить посвящаемого в какую-либо религиозную доктрину или в кол­лектив мирской общины. Напротив, они нацелены на потребность человека освободиться от любого слишком законченного, неизменного или окончатель­ного состояния. Другими словами, они имеют отношение к освобождению, или трансцендентному преодолению любых заданных моделей и шаблонов суще­ствования по мере продвижения индивида к очередной, более зрелой или более высокой, стадии своего развития.

Ребенок, как я уже говорил, обладает чувством завершенности, но только до поры начального проявления самосознания. У взрослого человека чувство за­вершенности достигается через соединение сознания с подсознательным со­держимым разума. Из этого союза возникает, используя термин Юнга, "транс­цендентная функция души", посредством которой человек может достичь своей высочайшей цели: полной реализации потенциала своего индивидуаль­ного Я.

Таким образом, мы называем "символами трансцендентности" те символы, которые олицетворяют усилия человека по достижению этой цели. С их по­мощью содержимое подсознания может стать доступным сознающему разуму, и, кроме того, они сами по себе являются активным выражением этого содер­жимого.

Эти символы разнообразны по форме. Где бы мы их ни встретили — в исто­рии или в снах современных людей, проходящих через переломную стадию жизни, — всюду ощутимо их значение. Самый архаический уровень этой сим­волики включает тему Плута. Но теперь это уже не тот необузданный и жаж­дущий выглядеть героем образ, виденный нами ранее. Он стал шаманом — знахарем, чьи магические знания и полеты интуиции характеризуют его как первобытного мастера посвящения. Его могущество заключается в приписыва­емой ему способности покидать свое тело и летать по вселенной подобно птице. В этом случае птица — наиболее подходящий символ трансцендентно­сти. Она олицетворяет особую природу интуиции, действующей через "медиу­ма", то есть человека, который способен, входя в состояние, близкое к трансу, получать знание об отдаленных событиях или фактах, о которых его сознанию ничего не известно.

Свидетельства о подобных способностях можно обнаружить даже в такой доисторической эпохе, как период палеолита, что показал американский уче­ный Джозеф Кэмпбелл, комментируя один из обнаруженных недавно во фран­цузских пещерах и получивших широкую известность наскальных рисунков. В Ляско, пишет он, "изображен лежащий в трансе шаман, на нем маска птицы, а рядом видна птица, сидящая на его посохе. Шаманы Сибири до сих пор носят подобные птичьи костюмы, и многих из них считают зачатыми от птиц... Шаман, в таком случае, является не просто носителем, но любимцем тех сил, царство которых невидимо для нашего обычно бодрствующего сознания. Все могут ненадолго посетить это царство в сновидении, но лишь он — его зна­ток — свободно странствует по нему".

На высшем уровне этого типа деятельности, связанного с инициацией, неиз­меримо далеком от дешевых базарных уловок, которыми магия так часто под­меняет истинно духовное прозрение, находятся индийские мастера йоги. Впа­дая в транс, они уходят далеко за пределы, подвластные обычной мысли.

Одним из наиболее часто встречающихся в сновидениях символов, переда­ющих трансцендентное освобождение, является путешествие в одиночку или паломничество, оборачивающееся духовным странствием, в котором посвяща­емый знакомится с сущностью смерти. Но это не смерть в смысле последнего страшного суда или связанного с инициацией испытания силы: это путешест­вие освобождения, самоотречения и искупления, осуществляемое под береж­ным руководством некоего духа сострадания. Этот дух чаще представлен "вла­стительницей", нежели "властителем" посвящения, — персонажем, олицетворя­ющим высшую женственность (то есть аниму), как Гуань Инь в китайском буддизме, София в христианско-гностической доктрине или Афина Паллада, древнегреческая богиня мудрости.

Эта символика может быть представлена не только полетом птиц или путе­шествием в необитаемые края, но любым сильным поступком, олицетворяю­щим освобождение. В начале жизни, когда еще сильна привязанность к семье или социальной группе, подобное состояние можно испытать в тот момент посвящения, когда необходимо научиться самостоятельно принимать решения по важнейшим вопросам своей жизни.

Именно этот момент описывает Т. С. Элиот в "Бесплодной земле", когда героя охватывает желание "с погибельным бесстрашием мгновению поддаться, пусть впредь не искупить его благоразумья веком" (Перевод С.Сиренко.).

В более позднем возрасте не обязательно порывать все связи с тем, что для вас наиболее дорого. Хотя может случиться и так, что вас переполнит дух святого недовольства, заставляющий всех свободных людей смело открывать что-то новое или менять образ жизни. Эта перемена может стать особенно важной в период между средним возрастом и старостью — именно в это время большинство людей планируют, что им делать после ухода на пенсию: рабо­тать или отдыхать, сидеть дома или путешествовать.

Если их жизнь была наполнена опасностями, риском или переменами, они могут стремиться к оседлой жизни и утешать себя религиозной определенно­стью. Но если они жили главным образом в той социальной структуре, в которой родились, они могут отчаянно нуждаться в раскрепощающей переме­не. Эта потребность может быть временно удовлетворена кругосветным путе­шествием или, скажем, переездом в меньший дом. Но никакие внешние пере­мены не помогут, пока внутри не будут преодолены старые ценности и пока не будет реализован (а не просто задуман) новый образ жизни.

Вот подходящий пример: одна женщина вела такой устойчивый, культурно насыщенный и не подверженный веяниям преходящей моды образ жизни, что и она, и ее семья, и ее друзья долгое время наслаждались им. Ей приснился такой сон:

"Я нашла какие-то странные куски дерева, они не были обработаны, но сохранили прекрасную естественную форму. Кто-то сказал; «Их принес неандерталец». Затем я увидела в отдалении этих неандертальцев, выглядевших как темная безликая тол­па. Я подумала, что возьму на память об этом месте кусочек тех деревяшек. Затем я пошла дальше, как бы путешествуя в одиночку, и заглянула в бездонную пропасть, похожую на жерло потухшего вулкана. Часть его была залита водой, и там я ожидала вновь увидеть неандертальцев. Но вместо того я увидела черных водосвинок, вылезших из воды и резвящихся, бегая туда-сюда среди обломков черной вулканической породы".

Контрастируя с семейными привязанностями этой женщины и ее тщательно продуманным стилем жизни, сон переносит ее в доисторические времена — в самую дикость, дальше некуда. Она не видит каких-либо социальных отличий среди этих древних людей: для нее они воплощают истинно подсознательное — темную безликую массу в отдалении. Но все-таки они живые, и она может уне­сти одну из их деревяшек. В сновидении подчеркивается, что дерево не подвер­галось обработке, что указывает на его происхождение из первоначального, культурно не обусловленного уровня подсознательного. Кусок дерева, пришед­ший из древности, является связующим звеном между современным опытом этой женщины и теряющимися в глубине веков истоками человеческой жизни.

Известно много примеров того, что древнее дерево или растение является символом роста и развития психической жизни человека (в отличие от его инстинктивной жизни, обычно символизируемой животными). Так и здесь: взяв этот кусок дерева, женщина приобрела символ, связующий ее с глубочай­шими пластами коллективного подсознательного. Далее во сне она продолжает путешествовать в одиночку. Эта тема, как говорилось выше, символизирует потребность в освобождении как опыте посвящения. Таким образом, мы имеем еще один символ трансцендентности.

Далее она видит огромный кратер потухшего вулкана, через который раньше из глубочайших пластов земли бурно извергался огонь. Можно предположить, что это относится к психологической травме, оставившей в памяти глубокий след. Пациентка связала это с реальным переживанием юности, когда она ощу­тила разрушительную и в то же время созидательную силу своих страстей до та­кой степени, что испугалась за свой ум. В поздней юности неожиданно для самой себя она почувствовала потребность порвать с излишне традиционными соци­альными стереотипами своей семьи. Она сделала это без особых переживаний, но впоследствии все-таки вернулась назад, чтобы помириться с семьей. Однако желание еще больше отделиться от семейных корней и освободиться от собст­венных стереотипов мировосприятия не исчезло, а сделалось неотступным. Этот сон похож на сновидение другого пациента — молодого человека с совершенно непохожими проблемами, которому, видимо, требовалось анало­гичное прозрение. Он также чувствовал неотложную потребность обособиться. Ему приснился вулкан, из которого вылетели две птички, как будто испугав­шись, что вот-вот начнется извержение. Все происходило в незнакомом и пу­стынном месте, от вулкана его отделяла полоса воды. В этом случае сон сим­волизирует путешествие индивидуального посвящения.

Такие же путешествия практикуются в племенах, кормящихся сбором плодов и кореньев. Их представления о семье минимальны. В этих сообществах моло­дой посвящаемый должен предпринять в одиночку длительное путешествие к святому месту (в индейских культурах северного побережья Тихого океана такое место может быть озером, образовавшимся в кратере вулкана). Там он встреча­ется — во сне или в состоянии, близком к трансу, — со своим "духом-покровите­лем" в облике животного, птицы или какого-нибудь предмета природного про­исхождения. Он отождествляет себя с этой "лесной душой" и становится мужчи­ной. К не прошедшему через это относятся, по словам шамана племени ачумауи, как к "обычному индейцу, ничего из себя не представляющему".

Тому молодому человеку сон приснился в самом начале его жизни и указы­вал на его будущую независимость и на становление мужчиной. Женщина же, описанная выше, увидела похожее путешествие, приближаясь к концу своей жизни. По-видимому, ей также было необходимо обрести независимость. Те­перь она сможет прожить остаток своих дней в гармонии с извечным челове­ческим законом, трансцендентно превосходящим, в силу своей древности, из­вестные символы культуры.

Но независимость не заканчивается состоянием йогичсской отрешенно­сти — это означало бы отречение от мира со всем его несовершенством. Ведь в мертвенном и будто проклятом пейзаже, окружавшем женщину во сне, она увидела признаки жизни — животных. Это — "водосвинки", не существующие в природе. Следовательно, они могут означать особый тип животного, которое может обитать в двух разных средах — в воде или на суше.

В этом и проявляется универсальное качество животного как символа транс­цендентности. Эти создания, пришедшие будто из глубин древней Матери-Зем­ли, являются символическими обитателями коллективного подсознательного. Они являют сознанию особое хтоническое (потустороннее) послание, несколь­ко отличающееся от тех духовных устремлений, символом которых выступают птицы из сна молодого человека.

Другими трансцендентными символами глубин являются грызуны, ящерицы, змеи и иногда рыбы. Сюда же относятся существа переходного типа, сочетаю­щие жизнь под водой и птичий полет с промежуточной наземной жизнью. Дикая утка или лебедь будут подходящим примером. Видимо, самый распрост­раненный в сновидениях символ трансцендентности — это змея, она же сим­вол терапии античного бога медицины Эскулапа, доживший до наших дней в качестве медицинской эмблемы. Изначально это была неядовитая древесная змея. Такой, какой мы видим ее — обвившейся вокруг жезла бога-исцелителя, — она, вероятно, олицетворяет некоего посредника между землей и небесами.

Еще более важным и распространенным символом хтонической трансцен­дентности являются две переплетенные змеи. Это знаменитые змеи Нага в Древней Индии; встречались они и в Древней Греции — венчающими конец жезла бога Гермеса. Раннегреческая герма — это каменный столб с бюстом бога наверху. С одной стороны столба — сплетенные змеи, с другой — восставший фаллос. Поскольку змеи запечатлены в акте сексуального единения, а подняв­шийся фаллос сексуален сам по себе, можно прийти к выводу о несомненной связи гермы с символикой плодородия.

Но мы ошибемся, полагая, что это относится только к биологическому пло­дородию. Гермес — это Плут, но еще и вестник — бог перепутий и, в конечном счете, проводник душ в загробный мир и обратно. Его фаллос, таким образом, проникает из мира известного в мир неизвестный в поисках духовного посла­ния, несущего избавление и исцеление.

Первоначально Гермес был известен как древнеегипетский бог Тот с голо­вой ибиса и воспринимался как трансцендентное начало, воплощенное в пти­це. В олимпийском периоде греческой мифологии Гермес вновь обретает ха­рактерные признаки птицы, прибавляющиеся к его хтонической сущности змеи. На его жезле появились крылья, разместившиеся над змеями и превра­тившие его в кадуцей, или крылатый жезл Меркурия, а сам бог стал "летаю­щим" — с крылышками на шлеме и сандалиях. Гермес здесь — настоящий вла­стелин трансцендентности, включая ее низшие формы, отталкивающиеся от змеиного сознания загробного мира, промежуточные — от земной реальности, и высшие — от сверхчеловеческой или надличностной реальности, вознестись к которым ему позволяет окрыленность.

Подобная многоэлементная символика встречается и в других образах, таких как крылатый конь, дракон и другие, в изобилии встречающихся в рисунках алхимиков, добротно воспроизведенных в классическом сочинении д-ра Юнга на эту тему. В работе психоаналитика с пациентами необходимо тщательно отслеживать всю нескончаемую череду этих символов, показывающих, какой результат можно получить, освободив терапевтическим путем более глубокое содержимое психики, чтобы оно смогло войти в инструментарий нашего со­знания, используемый для лучшего понимания жизни.

Современному человеку нелегко понять значение символов, приходящих из да­лекого прошлого или появляющихся во сне. Еще сложнее увязать с нашими теку­щими проблемами древний конфликт между символами привязанности и освобождения. Однако эта задача облегчается, если понимать, что меняются лишь спе­цифические формы этих древних принципов, а не их психическое значение.

Мы говорили о диких птицах как символах избавления или освобождения. Но сегодня можно было бы с таким же успехом говорить о реактивных само­летах и космических ракетах, поскольку они представляют физическое вопло­щение того же трансцендентного принципа, освобождая нас — хотя бы вре­менно — от гравитации. Точно так же древние символы привязанности, давав­шие ранее стабильность и защиту, теперь проявляются в поиске современными людьми экономической безопасности и социального благополучия.

Любой из нас, конечно, видит постоянно возникающий в жизни конфликт между бесшабашностью и дисциплиной, грехом и добродетелью, свободой и безопасностью. Но это лишь слова, которыми мы описываем беспокоящую нас двойственность, объяснение которой, сдается, нам так и не удастся найти.

Но ответ есть. Привязанность и освобождение имеют точку соприкосновения, и находится она в ритуалах посвящения, рассмотренных выше. С их помощью индивид или группа лиц могут объединить конфликтующие и разнонаправленные силы в самих себе и достичь таким образом равновесия в жизни.

Но ритуалы не предоставляют эту возможность автоматически. Они связаны с определенными этапами в жизни личности или группы лиц, и если не разобрать­ся в них как следует и не изменить в соответствующую сторону образ жизни, то момент может быть упущен. Инициация, в сущности, — процесс, начинающийся с обряда подчинения, за которым следует период привязанности, заканчиваю­щийся обрядом освобождения. Таким способом любой человек может прими­рить конфликтующие элементы своей личности и достичь равновесия, которое сделает его по-настоящему человеком, истинным хозяином самого себя.


 

3 Процесс индивидуации

Мария-Луиза фон Франц

 

Общая схема духовного роста

В начале этой книги д-р Юнг познакомил читателя с концепцией подсозна­тельного, его индивидуальными и коллективными структурами, символической формой выражения. Описав всю важность символов, созданных подсознанием, то есть их исцеляющее или разрушающее воздействие, д-р Юнг показал, как сложно их правильно истолковывать. Успех той или иной интерпретации за­висит от того, находит ли она отклик у пациента и несет ли для него смысло­вую нагрузку. Тем самым в символике сновидений были намечены возможные пути смыслообразования.

Отсюда, если продолжить мысль Юнга, встает другой вопрос: каково пред­назначение той жизни, которую индивид проживает в совокупности всех сво­их снов? Какую роль играют сны не только в сиюминутном психическом со­стоянии человека, но и в его жизни в целом?

В результате обследования Юнгом большого количества людей и изучения их сновидений (по его подсчетам получается по меньшей мере 80 000 снов) было установлено, что все сны не только соотносятся в той или иной мере с жизнью сновидца, но и являются составными частями одной огромной сети, в которой переплелись разнообразнейшие факторы психологического воздействия. Было также обнаружено, что все сновидения будто придерживаются определенного порядка или общей схемы. Эту схему Юнг назвал "процессом индивидуации". Поскольку сны еженощно являют самые различные сцены и образы, то, не бу­дучи тщательным наблюдателем, трудно заметить в них какую-либо упорядочен­ность. Но если проследить свои собственные сны за несколько лет, изучая по­следовательно их содержание, станет видно, что определенные образы всплыва­ют, исчезают и повторяются вновь. Многим даже снятся по нескольку раз одни и те же персонажи, виды или ситуации, и если отследить их на протяжении последовательного ряда сновидений, обнаружится, что они постепенно, но за­метно изменяются. Эти перемены могут быть ускорены правильным толковани­ем снов и их символов, поскольку оно влияет на осознанное отношение сно­видца к сновидениям.

Таким образом, жизнь наших сновидений создает замысловатый орнамент, в котором просматриваются то исчезающие, то появляющиеся индивидуальные черты или наклонности. Если в течение длительного времени наблюдать, как плетется этот витиеватый узор, то можно заметить, что это действо чем-то тайно направляется или регулируется, вызывая медленно и неуловимо идущий процесс духовного роста — процесс индивидуации.

Постепенно он приводит к появлению более разносторонней и зрелой лич­ности, и затем, по мере усиления, его результаты даже становятся заметными для окружающих. Тот факт, что мы часто говорим о "замедленном развитии" кого-либо, показывает, что подобный процесс роста и становления считается возможным для каждого индивидуума. И поскольку духовный рост не может быть вызван сознательным волевым усилием, а возникает непроизвольно и естественно, в сновидениях он часто символизируется деревом, чей медлен­ный, мощный и естественный рост вписывается в определенную схему.

Направляющий центр, из которого исходит упомянутое регулирующее воз­действие, похоже, представляет собой своего рода "ключевой атом" в нашей психической системе, ее ядро. Можно также сказать, что этот центр изобрета­ет, упорядочивает и генерирует образы сновидений. Юнг назвал этот центр Самостью и охарактеризовал его как охватывающий всю психику человека, в отличие от эго, представляющего лишь небольшую часть психики.

На протяжении столетий люди интуитивно знали о существовании такого внутреннего центра. Греки называли его внутренним Даймоном; в Египте он выражался концепцией души — Ба, а римляне почитали его за "гения", прису­щего каждому индивидууму. В первобытных общинах его часто считали духом-хранителем, воплощенным в животном или фетише.

Необычайно чистое, ничем не замутненное восприятие этого центра прису­ще индейцам племени наскапи, все еще обитающим в лесах Лабрадорского полуострова. Эти простые люди промышляют охотой и живут изолированны­ми семейными группами на таком большом расстоянии друг от друга, что не смогли создать систему племенных обычаев или коллективные религиозные верования и церемонии. В своем пожизненном одиночестве наскапийский охотник вынужден полагаться на свой собственный внутренний голос или на откровения подсознания. У него нет религиозных наставников, которые разъ­ясняли бы ему, во что он должен верить, нет и ритуалов, празднеств или обычаев, которые могли бы ему помочь. В его миропонимании душа человека предстает просто внутренним "спутником", которого он зовет "мой друг" или mista-pеo, что означает "Великий человек". Миста-пео обитает в душе и являет­ся бессмертным; в момент смерти или незадолго до нее он покидает человека, а позднее перевоплощается в другие существа.

Те индейцы племени наскапи, которые уделяют внимание своим снам, ста­раясь выяснить их значение и испытать их достоверность, могут обрести более глубокую взаимосвязь с Великим человеком. Он благоволит к таким людям и чаще посылает им хорошие сны. Таким образом, главная обязан­ность каждого наскапи заключается в том, чтобы следовать наставлениям, ко­торые даются ему во сне, и затем запечатлять их содержимое в искусстве. Ложь и бесчестие прогоняют Великого человека из внутреннего царства лич­ности, тогда как великодушие и любовь к соседям и животным притягивают его, придавая ему сил. Сновидения дают наскапи полную возможность опре­делить свой путь в жизни, причем не только во внутреннем мире, но и в окружающем их мире природы. Они помогают им предсказывать погоду, ока­зывают бесценную помощь в охоте, от которой зависит их жизнь. Мы упомя­нули этих совсем диких людей, потому что они не загрязнены идеями нашей цивилизации и все еще обладают естественным пониманием сущности, кото­рую Юнг называет Самостью.

Самость можно определить как внутренний регулирующий центр, отличаю­щийся от личностного сознания, который можно понять лишь путем изучения своих сновидений. Они подсказывают нам, что Самость является центром, по­стоянно направляющим развитие и созревание личности. Но это разносторон­нее и цельное состояние психики выглядит первоначально лишь как врожден­ная, но не проявившаяся возможность. На протяжении жизни человека она может проявиться лишь отчасти или развиться относительно полно. Степень развития зависит от желания или нежелания эго прислушаться к посланиям Самости. Но, как заметили наскапи, тому, кто восприимчив к намекам Великого человека, снятся более полезные и совершенные сны. Можно добавить, что существующий в нас с момента рождения Большой человек становится более различим внутри восприимчивой личности, чем внутри того, кто пренебрегает им. Восприимчивая личность становится также более совершенной и цельной.

Может даже показаться, что эго было рождено природой не для того, чтобы до бесконечности следовать своим собственным непроизвольным импульсам, а для того, чтобы помочь психике обрести целостность. Именно эго проливает свет на действие всей системы, позволяя ей стать осознанной, а значит, реали­зованной. Если, например, у меня есть художественный дар, не осознанный моим эго, с ним ничего не произойдет, как если бы его и не было. Он может реализоваться только в том случае, если будет замечен моим эго. Врожденная, но скрытая цельность психики не тождественна целостности, уже полностью воплощенной.

Это можно изобразить следующим образом. Семя горной сосны содержит все будущее дерева в латентной форме, но каждое зерно падает в определен­ное время на определенное место, отличающееся от других по таким специ­фическим свойствам, как качество почвы, каменистость, наклон земли, ее от­крытость солнцу и ветру. Латентная целостность сосны в семени реагирует на все эти условия, избегая камней и притягиваясь к солнцу, в результате чего происходит рост дерева. Таким образом, отдельная сосна постепенно входит в мир, претворяя заложенную в ней целостность и являя ее на свет реальности. Без живого дерева образ сосны — не более чем потенция или абстрактная идея. Аналогичным образом реализация в отдельном человеке его уникальности яв­ляется целью процесса индивидуации.

Существует представление, что этот процесс произвольно возникает у чело­века (как и у любого другого живого существа) в подсознании; в результате высвобождаются врожденные качества характера. Но, строго говоря, процесс индивидуации возможен только в том случае, когда индивидуум знает о нем и сознательно поддерживает с ним живую связь. Нам не известно, есть ли у сосны представление о своем росте, может ли она наслаждаться или страдать от выпадающих ей на долю приключений, но человек определенно способен сознательно участвовать в своем развитии. Он даже понимает, что, принимая время от времени свободные решения, может активно взаимодействовать со своей врожденной целостностью. Это взаимодействие относится к процессу индивидуации в узком смысле слова.

Человек, однако, испытывает нечто такое, что не охватывается нашей метафо­рой о сосновом дереве. Процесс индивидуации шире, чем взаимосвязь между врожденным зародышем цельности и событиями, преподносимыми судьбой. Субъективное переживание этого процесса создает ощущение, что в созидание активно вмешивается какая-то надличностная сила. Иногда чувствуется, будто подсознание определяет свой путь в соответствии с тайным замыслом. Создает­ся впечатление, словно что-то наблюдает за вами — что-то такое, чего вы не видите, хотя оно видит вас — может быть, это Великий человек, таящийся в сердце, который высказывает свое мнение о вас через сновидения.

Но этот творчески активный элемент психического ядра может начать дей­ствовать только в том случае, когда эго избавится от всех намерений и жела­ний и попытается перейти на более глубокий, приближающийся к самобытно­му, уровень существования. Эго должно быть способно внимательно прислуши­ваться к внутренней устремленности к росту и положиться на нее, не думая, что из этого выйдет. Многие философы-экзистенционалисты стремились опи­сать это состояние, но им удавалось лишь разоблачить иллюзорность сознания. Они подходили прямо к двери, ведущей в подсознание, и... не могли ее от­крыть.

 В странах с более древней культурой, чем наша, люди лучше понимают, что утилитарный подход к сознательному планированию своих поступков не го­дится для пути, ведущего к внутреннему развитию личности. Однажды я встре­тила пожилую даму, не достигшую многого в жизни в смысле материального благополучия. Но ей удалось создать хорошую семью с плохим мужем и сфор­мироваться как личность. Когда она пожаловалась мне, что ничего не добилась в своей жизни, я рассказала ей одну притчу, изложенную китайским мудрецом Чжуан-Цзы. Женщина сразу же поняла се идею и почувствовала большое об­легчение. Суть притчи такова:

"Странствующий плотник Каменный увидел во время своих путешествий огром­ный старый дуб, стоящий в поле у алтаря в честь местного божества. Плотник сказал своему ученику, залюбовавшемуся дубом: «Это бесполезное дерево. Сдела­ешь из него корабль, он скоро сгниет, смастеришь орудия труда, они сломаются. Из этого дерева ты не сможешь сделать ничего полезного, вот почему оно такое древнее».

Но в тот же вечер, когда плотник лег спать на постоялом дворе, старый дуб явился ему во сне и сказал: «Почему ты сравниваешь меня со своими домашними деревьями — боярышником, яблоней, грушей, апельсиновым — и всеми другими фруктовыми деревьями? Еще до того как на этих деревьях созреют плоды, люди набрасываются на них и причиняют им вред, ломая сучья и срывая ветки. Их собственные плоды причиняют им вред, и они не могут прожить отведенный им природой срок. Это происходит повсюду, вот почему я долгое время старался стать совершенно бесполезным. Ты, жалкий смертный! Представь себе, что если бы я был полезным во всех отношениях, разве я достиг бы таких размеров? Более того, ты и я — создания Божьи, как же может одно создание превозносить себя настолько, чтобы осуждать другое? Ты, никому не нужный смертный, что ты знаешь о полезности деревьев?»

Плотник проснулся и задумался над сном. Позже его ученик спросил, почему только одно это дерево служило для прикрытия алтаря, на что он ответил:

"Замолчи! И ни слова больше об этом! Это дерево выросло именно здесь нарочно, потому что в любом другом месте люди его бы не пощадили."

Плотник отчетливо понял свой сон. Ему стало ясно, что простое исполнение своего предназначения является величайшим достижением человека и что на­ши потребительские представления должны уступить дорогу требованиям под­сознательной части нашей психики. В терминах психологии эта метафора звучала бы так дерево символизирует процесс индивидуации, давая урок наше­му близорукому эго.

Под деревом, исполнившим свое предназначение, находился, как отмечается в притче Чжуан-Цзы, алтарь. Это был грубый, необработанный камень, на ко­тором люди приносили жертвоприношения местному божеству, "владевшему" этим участком земли. Символ алтаря (то есть жертвенника), указывает на тот факт, что для осуществления процесса индивидуации человек должен' созна­тельно подчиниться силе подсознания, не размышляя о том, что следует, а что не следует делать, что правильно, а что неправильно, или что бывает или не бывает. Надо просто прислушаться к внутренней целостности — Самости, что­бы понять, как поступить в каждом конкретном случае. Наше отношение дол­жно быть таким, как у горной сосны, о которой шла речь выше. Она не раздражается, когда се росту мешает камень, и не строит планов, как преодо­леть это препятствие. Она просто стремится почувствовать, куда ей следует расти — левее или правее, вверх или вниз по склону. Подобно этому дереву, мы должны поддаться этому почти неразличимому, но заметно выделяющемуся из других импульсу, который возникает из стремления к неповторимости, к твор­ческому самораскрытию. Это процесс, в котором мы непрерывно ищем и на­ходим нечто пока никому не известное. Подсказки или направляющие стимулы исходят не от эго, а от целостной психики — Самости.

Более того, бесполезно подсматривать, как развивается кто-то другой, пото­му что у каждого из нас своя уникальная задача осуществления. Хотя многие стоящие перед людьми проблемы и похожи, но они никогда не идентичны. Так, все сосновые деревья очень сходны между собой (иначе мы не считали бы их соснами), однако ни одно не может в точности повторить другое. В силу этих факторов схожести и различия трудно обобщить бесчисленное множест­во вариаций процесса индивидуации. В действительности каждый человек со­вершает в этом процессе что-то неповторимое, присущее только ему.

Многие люди критиковали юнгианский подход из-за отсутствия в нем сис­тематического изложения психологического материала. Но такие критики за­бывают, что сам этот материал — это живой опыт, переживания, заряженные эмоциями, которые по своей природе иррациональны и переменчивы. Поэто­му систематизировать его можно лишь в самых общих чертах. Современная глубинная психология в своем развитии столкнулась с теми же трудностями, что и физика элементарных частиц. Другими словами, когда мы имеем дело со среднестатистическими величинами, то рациональное систематическое описа­ние фактов возможно, но, пытаясь описать отдельное психическое явление, мы не можем сделать больше, чем представить честную картину его с возможно большего количества ракурсов. Точно так же ученые должны признать, что не знают, что такое свет. Они могут утверждать лишь, что при одних условиях постановки эксперимента свет, очевидно, состоит из частиц, тогда как при других — представляется, что он волна. Но неизвестно, чем же он является на самом деле. Психология подсознательного и любое описание процесса инди­видуации сталкиваются с аналогичными трудностями дефиниций. Но мы по­пытаемся дать здесь краткое описание их наиболее типичных черт.

 

Первые проявления подсознательного

Для большинства людей годы молодости характеризуются состоянием посте­пенного пробуждения, в процессе которого индивидуум постепенно начинает понимать мир и самого себя. Детство является периодом огромного эмоцио­нального напряжения, и первые сны ребенка часто выявляют в символической форме базовую структуру психики, показывая, как она позднее скажется на судьбе конкретной личности. В качестве примера Юнг однажды рассказал груп­пе студентов о молодой женщине, которую постоянно преследовало чувство тревоги, дошедшее до такой степени, что она наложила на себя руки в двадцать шесть лет. Еще ребенком ей приснилось, что в спальню, где она лежала в кро­вати, вошел Мороз Красный Нос и ущипнул ее за живот. Она проснулась и обнаружила, что сама ущипнула себя. Но сон не испугал ее, она просто запом­нила его. Тот факт, что она не реагировала эмоционально на странную встречу с демоном холода — демоном замороженной жизни, не предвещал ничего хо­рошего в будущем и сам по себе был ненормальным. Позднее она покончила с собой так же холодно и бесстрастно. Из этого единственного сна можно выве­сти трагическую судьбу сновидицы, предугаданную ее детской душой.

Иногда будущее в символической форме предвещается не сном, а каким-то очень ярким и незабываемым реальным событием. Хорошо известно, что дети часто забывают события, кажущиеся важными для взрослых, но сохраняют от­четливые воспоминания о каком-нибудь никем больше не замеченном случае или истории. При внимательном изучении любого из таких детских воспомина­ний мы обычно обнаруживаем, что оно олицетворяет (если рассматривать его как символ) основную проблему формирующейся детской психики. Когда ребе­нок достигает школьного возраста, у него начинает складываться эго, наступает этап приспособления к внешнему миру. Этот этап обычно сопровождается ря­дом болезненных переживаний. В то же время некоторые дети начинают ощу­щать себя очень отличающимися от других. И это ощущение своей непохоже­сти, неповторимости вызывает чувство грусти, частично объясняющее чувство одиночества у многих подростков. Несовершенство мира, его зло, с которыми подросток сталкивается как внутри самого себя, так и вовне, становятся осоз­нанными; он вынужден стараться справиться с настойчивыми, но еще неосоз­нанными внутренними импульсами, а также с проблемами внешнего мира.

При нарушении нормального пути развития сознания дети часто уходят от внешних или внутренних трудностей, замыкаясь в себе как в крепости, и когда такое происходит, их сновидения и символические картины подсознания до странного часто являют мотив круга, квадрата или "ядра", что мы рассмотрим подробнее ниже. Это имеет связь с вышеупомянутым психическим ядром, жиз­ненным центром личности, из которого начинается все структурное развитие сознания. Естественно, что образ такого центра будет проявляться особенно ярко в том случае, когда психическая жизнь индивидуума оказывается под угрозой. Из этого центра или ядра направляется (насколько нам известно) весь процесс формирования самосознания. При этом эго, судя по всему, выступает двойником или структурной парой первоначального центра.

На этом раннем этапе многие дети серьезно пытаются найти в жизни какой-то смысл, чтобы справиться с хаосом, переполняющим их внутренний и внешний мир. Других влечет еще скрытый в подсознании поток унаследованных и инс­тинктивных архетипических стереотипов. Последних не интересует глубинное значение жизни, потому что их опыт любви, общения с природой, спортивных игр и работы и так удовлетворяет их своим непосредственным значением. Они вовсе не обязательно более поверхностны — обычно их несет по жизни с мень­шими трениями и волнениями, чем более склонных к самоанализу сверстников.

Аналогичным образом, если ехать на автомобиле или поезде, не выглядывая наружу, только моменты трогания, торможения и внезапные повороты дают по­нять, что вы вообще двигаетесь. Настоящий процесс индивидуации — осознан­ное взаимодействие со своим внутренним центром (психическим ядром) или Самостью — обычно начинается с ощущения душевной боли, сопровождаемой страданием. Такой начальный толчок подобен своего рода "призыву", хотя мы не часто понимаем это. Эго, напротив, воспринимает его как помеху своей воле или желанию, проецируя обычно источник помехи на какой-либо посторонний объект. Бог, материальные затруднения, начальник, супруг или что-то еще может оказаться для эго козлом отпущения. Или же внешне все выглядит благополучно, но в действительности человек изнывает от мертвенной скуки, опустошающей и лишающей смысла все вокруг. Многие мифы и сказки символически описыва­ют эту начальную стадию процесса индивидуации под видом заболевшего или начавшего стареть короля. Читателю знакомы и такие типичные сюжетные при­емы, как описание бесплодной королевской четы; чудовища, похитившего всех женщин, детей, лошадей и сокровища королевства; или демона, преграждающего путь армии короля или его кораблю; или тьмы, холода и засухи (наводнения), напавших на страну. Другими словами, первая встреча с Самостью выглядит подобно мрачной тени, нависшей над будущим. Словно "внутренний друг" при­шел как охотник, чтобы заманить беспомощно борющееся эго в западню.

Из мифов видно, что волшебная вещь или талисман, которые могут избавить короля и его страну от несчастья, всегда представляют из себя что-то весьма необычное. В одной сказке, чтобы вылечить короля, нужен "белый дрозд" или "рыба с золотым кольцом в жабрах". В другой король хочет заполучить "живую воду", или "три золотых волоска с головы дьявола", или "золотую косу царь-де­вицы" (а затем, естественно, и владелицу косы). Как бы то ни было, вещь, кото­рая может изгнать дьявола, всегда уникальна, и найти ее непросто.

То же самое происходит и с человеком при первом в его жизни кризисе. Он ищет нечто, что невозможно найти или о чем ничего не известно. В такие моменты совершенно бесполезны все добронамеренные и чуткие советы, при­зывающие постараться быть ответственнее, взять отгул, не надрываться на ра­боте (или работать усерднее), больше или меньше контактировать с людьми, или придумать себе какое-нибудь хобби. Ни один из подобных советов не поможет или, в лучшем случае, поможет один из тысячи. Имеется, видимо, лишь один эффективный способ. Его суть в том, чтобы встретить приближаю­щуюся темноту лицом к лицу, без предубеждения и совершенно искренне, и постараться понять, в чем се скрытая цель и что она хочет от вас.

Потайная цель надвигающейся темноты обычно настолько необычна, уни­кальна и неожидаема, что разгадать ее удается, как правило, лишь через снови­дения или фантазии, рождаемые подсознанием. Если сосредоточить свое вни­мание на подсознании, избегая скоропалительных суждений или неприятия, оно может выплеснуть в сознание поток символических образов и подсказок. Но так бывает не всегда. Иногда оно сначала предлагает серию болезненных открытий: что в вашем осознанном поведении и в вас самих не так. А затем начинается процесс усвоения горьких истин.

 

Осознание тени

Независимо от того, в какой форме впервые проявится подсознание: как про­блеск познания или как горькое откровение — через некоторое время обычно возникает необходимость скорректировать осознанное поведение в соответст­вии с полученной информацией, то есть принять "критику" подсознания. Через сновидения человек знакомится с теми аспектами своей личности, на которые он предпочитал по различным причинам смотреть сквозь пальцы. Этот про­цесс Юнг назвал осознанием Тени (он использовал слово "тень" для обозначе­ния этой части подсознания, потому что она довольно часто появляется в сновидениях в образе человека).

Но Тень не представляет из себя подсознание целиком, а только неизвест­ные или мало известные свойства и признаки эго — те его аспекты, которые большей частью принадлежат к личностной сфере и вполне могли бы быть осознанными. Отдельные качества, присущие Тени, могут также складываться из коллективных влияний, приходящих из источников, лежащих за пределами личной жизни индивидуума.

При попытке увидеть свою Тень человек начинает замечать у себя (к своему стыду) те качества и импульсы, наличие которых он обычно отрицает, хотя и различает у других: эгоизм, леность ума и небрежность мысли, прожектерство, безответственность и трусость, чрезмерная страсть к деньгам и вещам — одним словом, все те грешки, о которых раньше он думал: "Ерунда, никто этого не заметит и, вообще, кто не без греха".

Если при попытке приятеля обвинить вас в допущенной ошибке, вы чувст­вуете, что выходите из себя, знайте, что это проявляется часть вашей Тени, которую вы не осознаете. Конечно, естественно испытывать раздражение, ког­да другие люди, ничуть не лучше вас, критикуют за свойственные Тени недо­статки. Но что остается делать, когда вас упрекают ваши собственные сновиде­ния — ваш внутренний судья? Вот тогда-то эго и оказывается в ловушке и ему остается только смущенно замолчать. Затем начинается болезненная и длитель­ная работа по самовоспитанию, психологическую сложность которой можно сравнить с трудами Геркулеса. Вы помните, что первой задачей бедняги было очистить за день Авгиевы конюшни, в которых за многие десятилетия скопи­лось столько навоза от сотен голов скота, что обыкновенный смертный впал бы в уныние от одной мысли об этом.

Тень проявляется не только в том, чего мы не делаем, но и в спонтанных, ненамеренных действиях. Не успеешь подумать, а колкость прозвучала, интрига готова, неправильное решение принято — и вот результаты, которых никто не хотел и не замышлял. Более того, Тень в гораздо большей степени подвержена тлетворному коллективному влиянию, чем сознание ее владельца. Например, когда человек один, он чувствует себя относительно в порядке. Но как только кто-то вокруг начинает заниматься дурными делами, его так и тянет к ним присоединиться из опасения, что в противном случае его сочтут за дурака. В итоге он дает волю импульсам вовсе ему не свойственным. Характерно, что при контактах с людьми одного пола на Тень каждого из нас как бы наклады­ваются Тени присутствующих, усиливая общие недостатки. А Тень у лиц противоположного пола нас почти не раздражает, и мы легко прощаем им ее присутствие.

Вот почему в сновидениях Тень появляется в образе личности, пол которой совпадает с полом сновидца. Примером может послужить следующий сон, при­снившийся мужчине сорока восьми лет, который старался жить главным обра­зом для себя и ни от кого не зависеть, усердно работал на службе и над самим собой, при этом подавлял в себе тягу к удовольствиям и спонтанным поступ­кам в гораздо большей мере, чем подходило бы его истинной природе:

"У меня был очень большой дом в городе, но я, хотя и жил в нем, еще не изучил его как следует. Для лучшего знакомства я прошелся по дому и обнаружил не­сколько комнат, главным образом в подвале, о которых ничего не знал. Там были двери, ведущие в другие подвалы и даже на подземные улицы. Я почувствовал беспокойство, обнаружив, что несколько из них не закрыты, а на некоторых не было и замков. Ведь кругом работали люди, которые могли проникнуть в дом. Поднявшись на первый этаж, я прошел на задний двор, где тоже обнаружил выходы на улицу или в другие дома. Только я начал осматриваться, как ко мне подошел громко смеющийся мужчина и заявил, что мы с ним старые школьные друзья. Я тоже его вспомнил, и пока он рассказывал мне о своей жизни, мы направились к выходу, а затем пошли бродить по улицам.

Воздух был залит странным полусветом. Мы шли по огромной, идущей по кругу улице, огибающей сквер, когда мимо нас внезапно пробежали галопом три лоша­ди. Это были красивые сильные животные, дикие, но хорошо ухоженные, хотя и без наездников (может быть, они сбежали от военных?)".

Лабиринт странных коридоров, залов и незапертых выходов в подвале вос­создает древнеегипетские представления о загробном мире и является хорошо известным символом, означающим подсознание с его неизведанными возмож­ностями. Он знаменует также "открытость" влиянию как подсознательной Те­ни, так и сверхъестественных и чуждых человеку сил. Можно сказать, что подвал означает основу психики сновидца. На заднем дворе (символизирую­щем еще не раскрытый душевный потенциал психики) внезапно появляется старый школьный друг. Он явно олицетворяет другой аспект самого сновид­ца — бывший составной частью его жизни в детстве, но давно утраченный и забытый. Часто случается, что качества, присущие человеку в детские годы, например веселость, вспыльчивость или, может быть, доверчивость, внезапно исчезают, и не понятно, куда и каким образом они ушли. Именно такая утра­ченная часть характера сновидца теперь возвращается (с заднего двора) и вновь старается завязать дружбу. Этот образ является, вероятно, отражением утраченной способности сновидца наслаждаться жизнью, а также его Тени, обращенной во внешний мир.

Мы вскоре поймем, почему сновидец ощутил "беспокойство" как раз перед встречей с этим внешне безобидным старым другом. Когда он гуляет с ним по улице, выскакивают лошади. Сновидец думает, что они, возможно, сбежали из воинской части (иначе говоря, сбежали от сознательной дисциплины, характе­ризовавшей до сих пор его жизнь). Тот факт, что лошади были без наездников, показывает, что инстинктивные влечения могут выйти из-под контроля созна­ния. В образах старого друга и лошадей вновь появляется та до сих пор отсут­ствовавшая позитивная сила, в которой так остро нуждался сновидец.

Эта проблема часто возникает, когда человек сталкивается с "другой сторо­ной" самого себя. Тень обычно содержит ценности, в которых нуждается со­знание, но форма, в которую они облечены, затрудняет их использование. Коридоры и большой дом в этом сне означают также, что сновидец еще не знает собственных духовных масштабов и не способен пока реализовать их. Тень в этом сновидении типична для личности интроверта (человека, стремя­щегося отойти как можно дальше от внешней жизни). У человека открытой натуры — экстраверта, более обращенного к внешним объектам и окружающей его жизни, Тень будет выглядеть совершенно иначе.

Один молодой человек, обладая очень живым темпераментом, неоднократно осуществлял то один, то другой проект в бизнесе, и каждый раз успешно; в то же время его сновидения настаивали, чтобы он довел до конца начатый им личный творческий замысел. Приведем один из его снов:

"На диване, натянув на голову покрывало, лежит мужчина. Это головорез, по национальности француз, готовый на любое преступление. Вниз по лестнице меня сопровождает чиновник, и я знаю, что против меня задуман заговор: фран­цуз должен как бы нечаянно убить меня. (Так это должно выглядеть со стороны). Когда мы подошли к выходу, злодей действительно подкрался ко мне сзади, но я был начеку. Высокий дородный господин (весьма богатый и влиятельный) внезап­но прислоняется к стене позади меня, почувствовав себя плохо. Воспользовав­шись случаем, я моментально убиваю чиновника, всадив нож ему в сердце. Звучит реплика: «Появилась водянистая капелька». Теперь я в безопасности. Фран­цуз не нападет на меня, поскольку его босс мертв. (Чиновник и удачливый дород­ный господин оказываются одним и тем же лицом, причем последний каким-то образом встает на место первого)".

Головорез представляет неявную сторону сновидца — его внутренний мир, достигший совершенно жалкого состояния. Он лежит на диване (то есть пас­сивен) и натягивает на лицо покрывало, желая, чтобы его оставили в покое. С другой стороны, чиновник и процветающий дородный господин (каким-то образом составляющие одно лицо) олицетворяют внешне успешную деятель­ность сновидца. Внезапная болезнь дородного мужчины связана с тем фактом, что сновидец действительно несколько раз болел, когда позволял своей дина­мичности и энергии слишком мощно проявиться во внешней жизни. Но этот удачливый господин не имел крови в жилах — там была лишь водянистая жид­кость, означающая, что внешняя амбициозная деятельность сновидца безжиз­ненна и бескровна, как у автомата. Таким образом, если дородный муж будет убит, это не будет настоящей потерей. Под конец сна француз как-то просвет­ляется. Он явно представляет положительную теневую фигуру, обернувшуюся отрицательным и опасным персонажем лишь потому, что сознание сновидца не согласилось с этим.

Приведенный сон показывает нам, что Тень может состоять из многих раз­личных элементов: например, из неосознанной амбиции (удачливый дородный муж) и сосредоточенности на внутреннем мире (француз). Более того, на се­ансе психоанализа упоминание о французах вызвало у пациента ассоциацию с их прекрасным умением флиртовать и заводить романы. Следовательно, две теневые фигуры представляют еще и две хорошо известные побудительные силы — власть и секс. Властный мотив появляется одновременно под двумя личинами — чиновника и преуспевающего господина. Чиновник или государст­венный служащий символизирует адаптацию к коллективу, тогда как преуспе­вающий мужчина олицетворяет амбициозность, хотя понятно, что и то, и дру­гое служит силе власти. Когда сновидцу удается остановить эту опасную внут­реннюю силу, француз внезапно перестает казаться опасным. С другой сторо­ны, секс — не менее опасная управляющая нами сила — также отступает.

Ясно, что проблема Тени играет большую роль во всех политических конф­ликтах. Если человек, видевший этот сон, не отнесся бы внимательно к про­блеме своей Тени, он мог бы легко отождествить отчаянного француза с ком­мунистической "угрозой", а чиновника и процветающего господина — с "падки­ми до денег капиталистами". При таком подходе он не заметил бы, что внутри его имеются столь противоположные по значению элементы. Проявления на­ших подсознательных устремлений у других людей называются "проекцией" или "влиянием". Такие влияния можно в большом количестве обнаружить в идеологии и пропаганде любой страны, как, впрочем, и в "кухонных дискусси­ях". Всевозможные влияния затрудняют наше восприятие друзей, лишая его объективности и подрывая таким образом возможность подлинно человече­ских взаимоотношений.

Имеется еще одна отрицательная сторона проецирования вовне нашей Тени. При отождествлении ее, например, с коммунистами или капиталистами, часть нашей личности переходит туда, покидая нас. В результате мы будем постоян­но (хотя и непроизвольно) действовать в ущерб себе, поддерживая тем самым другую сторону и неосознанно помогая врагу. И наоборот, если мы осознаем влияние Тени и можем обсуждать с людьми, на которых это влияние проеци­руется, любые проблемы без страха и враждебности, но с вниманием, тогда появится шанс взаимопонимания или, по крайней мере, примирения.

Станет ли Тень нашим другом или врагом, зависит главным образом от нас самих. Как показывают оба выше рассмотренных сновидения, Тень вовсе не обязательно находится в оппозиции. На деле она в точности подобна любому человеку, ради сосуществования с которым приходится то в чем-то уступить, то в чем-то пойти наперекор, а то и что-то полюбить — в зависимости от ситуации. Тень становится враждебной, только когда ее игнорируют или недо­понимают.

В отдельных случаях индивидуум ощущает потребность проявить худшую сторону своего характера, подавляя лучшую. В таких случаях Тень является в его снах в образе положительного героя. Но человеку, эмоции и чувства которого ближе к естеству, Тень может явиться в образе холодного и неприятного ин­теллектуала, который в этом случае олицетворяет скрываемые колкости и не­приятные мысли. Таким образом, функция Тени (независимо от принимаемой формы) состоит в олицетворении противоположной стороны эго и тех ка­честв, которые больше всего не нравятся ее носителю в других людях.

Было бы слишком просто, если можно было бы сделать Тень частью своей осознаваемой личности лишь через честность с самим собой и саморефлек­сию. К сожалению, такие попытки не всегда срабатывают. Внутри теневой ча­сти психики каждого из нас существуют такие страстные эмоции, с которыми доводы рассудка могут и не справиться. В этом плане приходящий извне горь­кий опыт может иногда оказаться полезным. Условно говоря, чтобы остановить порывы и побуждения Тени, надо, чтобы вам на голову упал кирпич. Иногда, чтобы обуздать их, требуется героическое сверхчеловеческое усилие, но такое возможно обычно лишь при поддержке со стороны Великого человека внутри нас (Самости).

Тот факт, что Тень содержит всеохватывающую силу непреодолимого влече­ния, не означает, однако, что ее во всех случаях следует героически подавлять. Иногда Тень является сильной, потому что побуждение Самости действует в том же направлении. В этом случае трудно разобраться, что же стоит за внут­ренним давлением — Самость или Тень. В том, что касается подсознания, чело­век, к сожалению, находится в такой же ситуации, как на местности, освещен­ной лунным светом: все предметы расплывчаты, сливаются друг с другом, и никогда не разберешь, что где находится или где начало, а где конец. (Это состояние известно под термином "загрязнение" содержимого подсознания).

Называя один из элементов подсознательного Тенью, Юнг соотносил это с достаточно определенным фактором. Но бывает, что все неизвестное для эго перемешивается с Тенью, включая и в высшей степени ценные и значительные силы. Кто, например, мог бы поручиться, был ли француз-головорез из приве­денного выше сна опустившимся бродягой или достойным уважения интровертом. Или несущиеся скакуны из другого сновидения: следовало ли позволять им бежать без узды. Если само сновидение не раскрывает ситуацию, решение должен принять тот, кому оно явилось.

Если приснившийся персонаж воплощает достойные, жизненно важные си­лы, их следует включить в личный опыт, а не подавлять. Тут эго решает, отка­жется ли оно от гордыни и самодовольства, чтобы пережить нечто с виду весьма мрачное, но в действительности не являющееся таковым. Для этого могут потребоваться такие же жертвы и решимость, как и при укрощении непреодолимого влечения, но в противоположном смысле.

Этические трудности, возникающие при столкновении человека со своей Тенью, хорошо описаны в 18-й книге Корана, повествующей о встрече Мусы в пустыне с Хадиром ("Зеленым" или "первым рабом Бога"). Они продолжают свой путь вместе, при этом Хадир выражает опасение, что Муса не сможет смотреть на его деяния без возмущения, и предупреждает, что расстанется с ним, если Муса не примет его поступков и не поверит ему.

 Вскоре после этого разговора Хадир топит рыбацкую лодку бедных селян. Затем на глазах у Мусы убивает симпатичного юношу и, наконец, восстанавли­вает рухнувшую стену города неверных. Муса не может не выразить своего воз­мущения, и Хадир вынужден покинуть его. Но перед расставанием он объясняет мотивы своих действий. Утопив лодку, он в действительности спас ее для вла­дельца, потому что пираты собирались украсть ее. Ведь рыбаки могут достать лодку со дна. Симпатичный юноша готовился совершить преступление; убив его, Хадир спас его набожных родителей от бесчестья. Восстановив обрушившуюся стену, он спас от разорения двух набожных молодых людей, спрятавших под ней свои богатства. Лишь тогда Муса, возмущение которого было безгранично, понял (правда, слишком поздно), что поспешил с выводами. Поступки Хадира выглядели абсолютным злом, но это не соответствовало действительности.

При наивном восприятии этой притчи можно подумать, что Хадир является непокорной, капризной, злой Тенью набожного и законопослушного Мусы. Но это не так. В гораздо большей степени Хадир олицетворяет некие тайные богодухновенные действия (аналогию можно найти в известном индийском сюжете, лежащем в основе романа "Король и труп" Генри Циммера). Я не случайно сослалась не на сон, чтобы проиллюстрировать эту щекотливую про­блему, а выбрала известную притчу из Корана — потому что она дает такое полное обобщение жизненного опыта, которое редко встретишь в чьем-то индивидуальном сне.

Когда в наших сновидениях появляются темные личности, будто желающие чего-то от нас, мы не можем с уверенностью сказать, олицетворяют ли они лишь теневую сторону нас самих или нашу Самость, или то и другое одновременно. Угадать наперед, символизирует ли отрицательный персонаж недостаток, кото­рый мы должны побороть, или же полную значения часть жизни, которую сле­дует принять, — это одна из труднейших проблем на пути к индивидуации. Бо­лее того, образы, встречающиеся во сне, часто настолько хрупки и сложны, что нельзя быть уверенным в точности их истолкования. Тогда все, что остается, — это смириться с дискомфортом этических сомнений и продолжать смотреть сны, не принимая окончательных решений или обязательств. Это напоминает ситуацию, в которой оказалась Золушка, когда мачеха разбросала перед ней горсть хороших и испорченных горошин, потребовав разделить их. И хотя дело казалось совершенно безнадежным. Золушка с усердием принялась за сортиров­ку — тут ей и пришли на помощь голуби (а в некоторых версиях муравьи). Эти помощники символизируют таящиеся глубоко в подсознании импульсы, ощути­мые только в трудных ситуациях и подсказывающие выход из них.

Обычно где-то в самой глубине своего существа человек обычно прекрасно понимает, куда он должен направиться и что сделать. Но иногда случается, что паяц, которого мы зовем "я", так сбивает нас с толку, что внутренний голос не может достучаться до сознания. Порой все попытки понять намеки подсознания оканчиваются неудачей. И остается одно: набраться храбрости и поступить по наитию, будучи при этом готовым к смене курса, если вдруг подсознание подска­жет другой путь. Может статься (и это типично), что человек скорее предпочтет сопротивляться побуждению подсознания, несмотря на ощущение противоесте­ственности своих действий, чем поставить под вопрос то человеческое, что в нем есть. (Так происходит с теми, кто ощущает предрасположенность к преступле­нию и кому надо его совершить, чтобы почувствовать себя самим собою).

Сила и внутренняя ясность, необходимые для того, чтобы принять решение, тайно исходят от Великого человека, не желающего слишком раскрываться. Мо­жет быть, Самость хочет, чтобы эго сделало самостоятельный выбор. А может, она нуждается в помощи сознания, чтобы проявить себя. Когда заходит речь о сложных этических проблемах, никому не дано разобраться в поступках других людей. Каждый сам должен изучить свои проблемы и попытаться определить, какое решение будет для него правильным. Как сказал один много переживший дзен-буддистский наставник, мы должны следовать примеру пастуха, "с кнутом в руках следящего за тем, чтобы его стадо не паслось на чужих лугах".

Эти новые открытия глубин психологии не могут не привести к некоторым изменениям в наших коллективных этических воззрениях, поскольку теперь мы будем вынуждены использовать для оценки любых человеческих действий более индивидуальный и утонченный подход. Открытие подсознания является одним из самых далеко идущих открытий последнего времени. Но тот факт, что при­знание реальности подсознательного сопряжено с необходимостью честного самоизучения и переустройства своей жизни, побуждает многих вести себя так, словно ровным счетом ничего не случилось. Чтобы воспринимать подсознание всерьез и биться над задачами, которые оно ставит, требуется большое мужество. Большинство людей слишком праздны, чтобы серьезно задуматься даже об из­вестных им огрехах в своей нравственности, и, тем паче, чересчур ленивы для анализа влияний подсознательного.

 

Женщина внутри: анима

Сложные и деликатные вопросы возникают не только из-за деятельности Тени. Часто их поднимает другой "внутренний персонаж". В снах мужчин он олицет­воряется в подсознании образом женщины, а в снах женщин — наоборот, об­разом мужчины. Часто этот второй символический персонаж действует за спи­ной Тени, создавая дополнительные и специфические проблемы. Юнг назвал его "анимус" в мужской и "анима" в женской ипостаси.

Анима — это олицетворение всех проявлений женственного в психике мужчи­ны: таких как смутные чувства и настроения, пророческие озарения, восприим­чивость к иррациональному, способность любить, тяга к природе и — последнее по порядку, но не по значению — способность контакта с подсознанием. Не слу­чайно в древности для разгадывания воли богов и установления связи с ними использовались именно жрицы (подобно греческой Сивилле). Особенно нагляд­ный пример восприятия анимы как внутреннего персонажа мужской психики мы обнаруживаем у знахарей и прорицателей (шаманов) эскимосов и других север­ных племен. Некоторые из них даже носят женскую одежду, либо изображают на своей одежде женские груди, чтобы показать женскую сторону своей природы, позволяющую связываться со "страной духов" (то есть, с подсознанием).

В одном из дошедших до нас случаев молодой человек проходил обряд посвящения под руководством старшего шамана, в ходе чего был закопан в снежную яму. Он впал в состояние дремоты и полного опустошения. В этом состоянии, подобном коме, он внезапно увидел излучающую свет женщину. Она научила его всему, что требовалось, и, став позднее его духом-хранителем, помогала ему, связывая его с силами потустороннего мира. Здесь анима пред­стает как олицетворение мужского подсознания.

 Индивидуальные проявления мужской анимы складываются, как правило, под воздействием материнских черт. Если мать человека оказывает отрицатель­ное влияние, то его анима чаще всего будет проявляться в раздраженных, подавленных настроениях, состоянии неуверенности, тревоги и повышенной возбудимости. (Однако преодоление подобных негативных воздействий лишь помогает упрочить мужественность). В душе такого мужчины отрицательный образ матери — анима — бесконечно повторяет "Я никчемен. Все бессмыслен­но. У других все иначе, чем у меня. Ничто меня не радует". Такие настроения вызывают хандру, страх заболеть, стать импотентом или жертвой несчастного случая. Вся жизнь видится тягостной и печальной. Это может даже довести человека до самоубийства; анима тогда становится демоном смерти. В такой роли она появляется в кинофильме Кокто "Орфей".

Французы называют дам, подобных аниме, роковыми женщинами, (Этот мрачный типаж несколько смягчен в образе Царицы Ночи в опере Моцарта "Волшебная флейта"). Греческие сирены или немецкие лорелеи олицетворяют другой опасный аспект анимы — склонность предаваться разрушительным ил­люзиям. Приводимая ниже сибирская сказка иллюстрирует поведение такой разрушительной анимы:

"Однажды одинокий охотник повстречал в лесной чаще у реки красивую женщи­ну. Она помахала ему с другого берега и запела:

Приди ко мне, добрый молодец, приди в тишь закатную.

Иди же скорей, извелась я тебя ожидаючи.

Дай обнять мне тебя, дай обнять скорей.

Мое гнездышко уже ждет тебя, ждет тебя мое гнездышко.

Приди же ко мне, добрый молодец, сей же миг в тишь закатную.

Охотник разделся и переплыл через реку, но тут женщина обернулась совой и

улетела смеясь. Когда же он поплыл обратно за одеждой, то утонул в ледяной

стремнине".

В этой сказке анима символизирует неосуществимую мечту о любви, счастье и материнском тепле ("гнездышко") — мечту, уводящую далеко в сторону от реальности. Охотник тонет, потому что погнался за обольстительной, но не реализуемой фантазией. Кроме того, негативный образ анимы может про­явиться у мужчин в форме острых, язвительных, оскорбительных реплик, обес­ценивающих все и вся. Они всегда в чем-то упрощают истину, искажая ее до неузнаваемости, и потому несут разрушительный заряд

Во всем мире распространены сказания, в которых действует дева-отравитель­ница. Это красавица, в одеждах которой обычно таится оружие или смертонос­ный яд. Ими она убивает своих любовников в первую же ночь. В этом обличье анима так же холодна и своенравна, как и некоторые необъяснимые аспекты са­мой природы В Европе она и по сей день даст о себе знать верой в ведьм.

С другой стороны, когда восприятие матери у мужчины позитивно, это тоже может повлиять на аниму характерным образом. Мужчина либо становится женоподобным, либо его начинают всячески превозносить женщины, что ни­как не способствует преодолению трудностей жизни. Такого рода анима может превратить мужчину в сентименталиста или сделать его обидчивым, как старая дева, или чувствительным, как принцесса на горошине (ощущавшая помеху, как известно, под тридцать перин).

Встречаются и более тонкие проявления негативной анимы. В некоторых сказках они заключены в образе принцессы, загадывающей претендентам на ее руку и сердце загадки или предлагающей им сыграть в прятки. Не угадавшего или найденного казнят — принцесса всегда одерживает победу. Анима в таком обличье вовлекает мужчин в деструктивную интеллектуальную игру. Мы можем заметить, что в результате хитрости анимы диалог с ней получается неврасте­нического псевдоинтеллектуального толка и лишь отрывает мужчин от реаль­ной жизни с се проблемами. Избыточность размышлений о жизни приводит к отрыву от нее и утрате непосредственности восприятия и самовыражения.

Чаще всего анима проявляется как эротическая фантазия. Таковые обычна возникают у мужчин после просмотра соответствующих кинофильмов, посеще­ния стриптиз-шоу или разглядывания порнографических журналов. Это гру­бый, примитивный аспект анимы, который становится навязчивым, когда муж­чине не хватает нормальных чувственных отношений, то есть когда его восп­риятие жизни остается инфантильным.

Во всех этих проявлениях анима, так же как и Тень, обладает свойством проекции, вызывающим у мужчин впечатление, будто речь идет о качествах какой-то определенной женщины. Именно присутствие анимы заставляет муж­чину внезапно влюбиться, когда, впервые увидев женщину, он сразу видит, что это — "она". Мужчина чувствует, будто давным-давно знает эту женщину, и влюбляется в нее так безнадежно, что для посторонних это выглядит полным сумасшествием. Женщины, обладающие "сказочным характером", особенно притягивают к себе такие проекции анимы, потому что мужчины могут при­писать почти все что угодно созданию столь чарующе неопределенному, что любая фантазия его не покажется слишком невероятной.

Проецирование анимы в такой внезапной и бурной форме, как влюблен­ность, может нарушить семейную жизнь, породив так называемый "любовный треугольник" с его очевидными проблемами. Приемлемое решение такой ситу­ации можно найти, только распознав аниму как внутреннюю силу. Тайная цель подсознания в создании таких трудностей заключается в том, чтобы подтолк­нуть личность к развитию и большей зрелости путем формирования цельно­сти сначала в подсознании, а затем переведения ее в область сознательного.

Но я уже достаточно сказала о негативных аспектах анимы. Пора погово­рить и о позитивных сторонах, которых ничуть не меньше.

Например, благодаря аниме возможен верный выбор супруги. Не менее важ­ной является и другая функция: когда логическое мышление человека не способ­но различить скрытые в подсознании факты, анима помогает раскрыть их. Еще серьезнее роль анимы в настраивании разума на одну волну с внутренними цен­ностями. Тем самым открывается путь к потайным глубинам внутреннего "я". Это выглядит, как будто на внутреннем "радиоприемнике" найдена та волна, что по­зволяет без помех слышать голос Великого человека. В установлении этой связи анима берет на себя роль проводника или посредника по отношению к внутрен­нему миру Самости. Именно эту роль она исполняет в приведенном выше при­мере шаманского ритуала посвящения, такова же роль Беатриче в "Божественной комедии" Данте, как и богини Исиды, являющейся во сне Апулею, знаменитому автору "Золотого осла", чтобы подготовить его к более духовной жизни.

Сновидение сорокапятилетнего психотерапевта может помочь уяснить, ка­ким образом анима может стать внутренним проводником. Когда этот человек ложился спать, то подумал, что в одиночку, без поддержки церкви, трудно идти по жизни. Он почувствовал, что завидует людям, о которых по-матерински заботится какая-нибудь община. (Он родился в протестантской семье, но с тех пор утратил религиозные убеждения). А потом ему приснился сон:

"Я нахожусь в приделе старой церкви, заполненном людьми. Вместе с матерью и женой я сижу в конце придела, будто бы на дополнительных местах. Подобно священнику я должен отслужить мессу, и в руках у меня большой треб­ник, а может, молитвенник. Я очень волнуюсь. Эта книга незнакома мне, и я не могу найти нужный текст. Я волнуюсь, потому что мне скоро начинать, а тут еще мать с женой отвлекают болтовней о всяких пустяках. Органная музыка стихает, все уже ждут меня; я решительно встаю и прошу одну из монахинь, стоящих коленопреклоненно впереди, подать мне ее требник и указать в нем нужное место, что она послушно исполняет. В этот момент та же самая монахиня, подо­бно служке, ведет меня к алтарю, который находится где-то позади и левее меня. Такое впечатление, что мы приближаемся к нему из бокового нефа. Требник похож на лист с рисунками из твердой и толстой бумаги трех футов в длину и фут в ширину, на которой колонки текста чередуются со старинными рисунками. Прежде чем начну я, часть литургии должна прочесть монахиня, а я все еще не могу найти нужное место. Монахиня сказала мне, что это пятнадцатый абзац, но цифры нечетки и я не могу найти его. Тем не менее я с решимостью поворачи­ваюсь к прихожанам и все-таки нахожу пятнадцатый абзац (предпоследний на листе), хотя не уверен, смогу ли разобрать слова. Но все равно хочу попытаться. Тут я просыпаюсь".

Этот сон означает символический ответ подсознания на мысли, посетившие сновидца накануне вечером. Фактически сон говорит ему: 'Ты сам можешь стать священником твоей собственной внутренней церкви — церкви твоей ду­ши". Таким образом, сон показывает, что сновидец пользуется помощью и поддержкой церкви, но не внешней, а обитающей в его собственной душе.

Находящиеся в церкви люди (то есть качества его психики) хотят, чтобы он действовал как священник и отслужил мессу. При этом не имеется в виду настоящая служба, так как фигурирующий во сне требник сильно отличается от настоящего. Создается впечатление, что идея мессы использована как сим­вол, означающий акт жертвоприношения в присутствии божества, с которым человек может войти в контакт. Такая трактовка этого символа, конечно, не является общеприменимой, а представляет лишь частный случай. Характерно, что эта трактовка встретилась во сне протестанта, потому что активно верую­щие католики обычно воспринимают аниму в образе самой церкви, священные символы которой для них — символы подсознания.

 У нашего сновидца не было такой духовной практики, поэтому ему приходит­ся идти собственным путем. А сон подсказывает ему, что надо делать. Подсказы­вает вот как 'Твоя привязанность к матери и открытость миру (представленная во сне супругой — экстравертом) отвлекают тебя и вселяют неуверенность, а бессмысленная болтовня мешает тебе отслужить внутреннюю мессу. Но если ты последуешь за монахиней (интровертная анима), она поможет тебе и как слуга, и как священник. У нее необычный требник, состоящий из шестнадцати древ­них рисунков (четыре раза по четыре). Твоя месса заключается в созерцании этих шестнадцати психических образов, открываемых твоей религиозной анимой".

 Другими словами, если сновидец преодолеет внутреннюю неуверенность, вызванную материнским комплексом, он поймет, что призван служить Богу и что сосредоточенное обдумывание смысла символических образов его души приведет его к реализации этого призвания. В этом сновидении анима появля­ется, наконец, в своей истинной позитивной роли: в качестве посредника между эго и Самостью. Расположение текста и картинок по четыре указывает на то, что служба этой внутренней мессы исполняется ради целостности. Как показал Юнг, ядро психики (Самость) обычно выражает себя в виде четырехуровневой струк­туры Число "четыре" также связано с анимой, поскольку ее развитие, как отме­тил Юнг, проходит через четыре стадии. Первую стадию лучше всего символи­зирует образ Евы: чисто инстинктивные и биологические связи. Вторую стадию можно наблюдать в образе Елены в "Фаусте". Она олицетворяет романтический и эстетический уровень, которому еще присущи черты сексуальности. Третья стадия представлена Девой Марией — образом, поднимающим любовь (эрос) до вершин духовной преданности. Четвертый тип символизирует Сапиенция — вы­сшая мудрость, превосходящая высшие святость и чистоту. Другим символом этого уровня является образ Суламифи в Песне Песней Соломона. (Психическое развитие современного человека очень редко позволяет достичь этой стадии. Очень близка к такой премудрой аниме Мона Лиза).

На этом этапе мы ограничимся констатацией того, что концепция четверичности (или "кватерности") часто встречается в определенных типах символи­ческого материала. Далее мы вернемся к этому вопросу и рассмотрим его более обстоятельно.

Что же означает на практике роль анимы как проводника по внутреннему миру? Эта позитивная функция возникает, когда человек относится серьезно к сновидениям, настроениям, ожиданиям и фантазиям, посылаемым его анимой, и фиксирует их в той или иной форме, например в письменных произведениях, картинах, скульптурах, музыкальных композициях или танцах. Причем, если он работает над этим терпеливо и не спеша, то из недр психики каждый раз появ­ляются новые, более глубокие идеи и впечатления, развивающие и дополняю­щие предыдущий материал. После того как предмет фантазии был так или иначе зафиксирован, его надо подвергнуть проверке разумом и совестью. При этом важно рассматривать его как абсолютно реальную вещь: не должно быть ника­ких, даже смутных сомнений в серьезности происходящего или подозрений, что это лишь плод вашего воображения. Если такой подход усердно практиковать в течение длительного времени, то процесс индивидуации постепенно станет единственной реальностью и сможет развиваться в его истинной форме.

Во многих литературных произведениях анима изображается как проводник и посредник на пути к внутреннему миру: "Гипноэротомахия" Франческо Колонны, "Она" Райдера Хаггарда, или как "бессмертная женщина" в "Фаусте" Гете. В одном средневековом мистическом тексте анима разъясняет свою сущность сле­дующим образом: "Я полевой цветок и лилия долин. Я мать совершенной любви и страха, знания и святой надежды... Я миротворец среди элементов, примиряю их друг с другом; теплое я превращаю в холодное и наоборот, сухое — в мокрое и наоборот, а твердое размягчаю... В священнике я — завет, в предсказателе — слово, в мудреце — совет. Я убью и оживлю, и никто не уйдет от меня".

В средние века в духовной сфере произошло заметное обособление религи­озного от поэтического и других направлений культуры; поэтому фантастиче­ский мир подсознания стал осознаваться четче, чем прежде. Во время этого периода рыцарский культ дамы ознаменовал попытку выделить в мужском ха­рактере женское начало — как в его проявлениях по отношению к окружаю­щим женщинам, так и в его влиянии на внутренний мир личности.

Дама, служению которой рыцарь посвящал себя и для которой совершал ге­роические поступки, олицетворяла, естественно, аниму. Имя носительницы Ча­ши Грааля в версии легенды, написанной Вольфрамом фон Эшенбахом, особен­но значимо — Conduir-amour (Путеводительница в любви). Она учила героя то­му, что чувства к женщине и обращение с ней не обязательно совпадают. Позд­нее, однако, стремление к развитию индивидуальных связей с анимой было ос­тавлено, ибо воплощаемое в ней возвышенное начало слилось с образом Девы Марии, ставшей всеобщим объектом безграничного почитания и преклонения. Когда анима, как и Дева Мария, считалась исключительно положительным со­зданием, ее негативные аспекты находили отражение в вере в ведьм.

В Китае образом, аналогичным образу Марии, является богиня Гуань Инь. Более популярным воплощением анимы в Китае является "Дама Луны", наделя­ющая своих любимцев даром поэзии или музицирования, а иногда даже и бессмертием. Этот же самый архетип в Индии представлен богинями Шакти, Парвати, Рати и многими другими; у мусульман — это Фатима, дочь Магомета.

Поклонение аниме как общепризнанному символу приносит серьезное неу­добство, выражающееся в том, что она теряет свои индивидуальные черты. С другой стороны, если рассматривать ее как явление исключительно личностное, существует опасность, что, спроецировав ее во внешний мир, вы не сможете обнаружить ее у себя. В последнем случае человека может охватить невыноси­мая тревога, и он станет жертвой своих эротических фантазий или полностью зависимым от какой-то конкретной женщины.

На этой стадии только мучительное (хотя в сущности простое) решение серь­езно отнестись к игре своего воображения и к своим чувствам может предотв­ратить полную остановку внутреннего процесса индивидуации, поскольку лишь таким путем можно понять, что же означает рассмотренный образ внутренней реальности. Таким образом анима снова становится первоначальной "женщи­ной внутри", передающей жизненно важные послания Самости.

 

Мужчина внутри: анимус

Олицетворение мужского начала в женском подсознании — анимус — имеет, подобно аниме у мужчин, и позитивные, и негативные черты. Но анимус не так часто проявляется в форме эротических фантазий или настроений. Для него более характерна не явная, но непреклонная убежденность. Когда такая убежденность изливается трубным, настойчивым мужским голосом или навязы­вается окружающим посредством грубых скандальных сцен, то нетрудно рас­познать за этим женскую мужеподобность. Но даже у женщины с очень жен­ственной внешностью анимус может представлять в не меньшей степени жес­ткую, неумолимую силу. Иногда в женщинах открывается нечто упрямое, хо­лодное и совершенно недоступное.

Одна из любимых тем, бесконечно муссируемых анимусом, звучит в раз­мышлениях женщин примерно так: "Единственное, чего я хочу, это любви, а он не любит меня"; или: "В этой ситуации возможны два варианта и оба одинаково никудышны" (анимус никогда не верит в исключения). Мало кто может что-то противопоставить мнению анимуса, потому что в общем оно обычно всегда верно, хотя и редко подходит к конкретной ситуации. Как пра­вило, оно звучит убедительно, но не по существу.

Так же, как характер анимы мужчин формируется под влиянием матери, у женщин основное влияние на анимус оказывает отец. Отец наделяет анимус дочери особым колоритом, определяемым несколькими бесспорными, не тре­бующими доказательств убеждениями, которые никогда не отражают индувидуальность самой женщины.

 Вот почему анимус иногда, подобно аниме, воплощает демона смерти. В одной цыганской легенде, например, говорится об одинокой женщине, прини­мающей симпатичного незнакомца несмотря на приснившийся ранее сон, пре­дупреждавший, что этот незнакомец — король смерти. Пробыв с ним вместе некоторое время, она пытает, кто он такой на самом деле. Сначала он отказы­вается раскрыться, заявив, что она умрет, если узнает. Она, однако, настаивает. Внезапно он признается, что является самой смертью. Женщина моментально умирает от страха.

С мифологической точки зрения красивый незнакомец является, вероятно, языческим образом отца или образом бога, выступающего здесь в роли короля мертвых (подобно похитившему Персефону Гадесу). Но с психологической точки зрения это одно из проявлений анимуса, которому свойственно изоли­ровать женщин от контактов с людьми вообще и особенно от контактов с реальными мужчинами. При этом мечтания о будущем, где эмоции перемежа­ются трезвыми рассуждениями, образуют своего рода кокон, отделяющий жен­щину от реальной жизни.

Негативный анимус появляется не только в роли демона смерти. В мифах и сказках он выступает в роли грабителя и убийцы, как, например, Синяя Борода, убивающий всех своих жен в потайной комнате. В этом образе анимус вопло­щает все те полуосознанные, холодные и разрушительные мыслишки, которые приходят к женщинам по ночам, и особенно к тем из них, кому не удастся понять, что чувство предполагает некоторую ответственность, а не только удо­вольствие.

Именно в такие минуты накатывают размышления о судьбе наследства и других подобных вещах, разум опутывает паутина расчетливых и злых мыслей. В таком состоянии женщина готова пожелать смерти даже близким. ("Когда один из нас умрет, я перееду в Ривьеру", — говорит жена мужу, увидев прекрас­ное Средиземноморское побережье, считая эту мысль относительно невинной из-за того, что она высказана вслух).

Вынашивая тайные разрушительные замыслы, жена может довести мужа — а мать довести детей — до болезни, несчастного случая или даже смерти. Бывает, что мать решает удержать детей от вступления в брак, но не осознает этого. Подобные злонамерения обычно глубоко скрыты в подсознании. (Наивная по­жилая женщина однажды сказала мне, показывая портрет сына, утонувшего, когда ему было двадцать семь лет. "Я предпочитаю такой исход, чем отдать его другой женщине".)

Иногда в результате воздействия анимуса на подсознание возникают стран­ная пассивность и паралич всех чувств, или глубокая неуверенность в себе, доходящая порой до ощущения полной никчемности. Глубоко внутри анимус нашептывает: 'Ты безнадежна. Что толку пытаться? Нет никакого смысла что-либо делать. Жизнь никогда не переменится к лучшему".

К сожалению, когда одно из таких состояний подсознания завладевает на­шим разумом, нам кажется, будто это наши собственные мысли и ощущения. Эго отождествляется с ними до такой степени, что не может отдельно воспри­нимать их, а значит, и распознать, что они представляют из себя на самом деле. Это настоящая "одержимость" явившимся из подсознания явлением. И только после того как одержимость исчезает, человек с ужасом осознает, что говорил и действовал в диаметрально противоположной своим истинным мыс­лям и чувствам манере, то есть был жертвой чужеродного психического фак­тора.

 Подобно аниме, анимус включает не только негативные качества: жесто­кость, безрассудство, болтливость и негласные, но стойкие злобные идеи. Ани­мус имеет также и весьма ценные качества, его творческий потенциал может проложить путь к Самости. Нижеследующий сон сорокопятилетней женщины хорошо это иллюстрирует

"Два человека в масках пробираются на балкон, а с него в дом. Они закутаны в черные плащи с капюшонами и, кажется, хотят замучить меня и мою сестру. Она прячется под кровать, но они выгоняют ее оттуда и пытают. Затем подходит моя очередь. Главарь прижимает меня к стене, совершая магические пассы перед мо­им лицом. Тем временем его помощник что-то рисует на стене. Увидев это, я говорю, чтобы не разозлить их еще больше: «О, вы хорошо рисуете!» В этот момент мой мучитель поворачивается ко мне и оказывается, что у него благород­ное лицо человека искусства. Он гордо говорит: »Да, действительно», — и начинает протирать очки".

Страх перед садистскими намерениями этих двух персонажей хорошо зна­ком сновидице, часто испытывавшей в своей дневной жизни сильнейшие при­ступы тревоги, во время которых ее преследовала мучительная мысль, что люди, которых она любила, в большой опасности или даже мертвы. Но тот факт, что образ анимуса в сновидении раздвоен, предполагает, что грабители олицетворяют двойственный по своему воздействию психический фактор, ко­торый может и не совпадать с этими невыносимыми мыслями. Сестра снови­дицы, убегающая от мужчин, схвачена и подвергается пыткам. В действитель­ности же сестра ее умерла совсем молодой. У нее было художественное даро­вание, но она очень мало использовала свой талант. Затем из сновидения вытекает, что грабители в масках на самом деле—переодетые художники и что если сновидица признает их дарование (то есть свое собственное), то они оставят свои дурные намерения.

В чем же заключается глубинный смысл этого сновидения? Он в том, что регулярно повторяющиеся приступы тревоги скрывают под собой реальную смертельную опасность, но вместе с тем — и творческую возможность. Как и у сестры, у женщины имеется определенный художественный дар, но она не уверена, сможет ли живопись стать делом се жизни. Сон честно предупреждает, что она должна реализовать свое дарование. Если она последует этому совету, то разрушительная и мучительная энергия анимуса преобразуется в осмыслен­ную творческую деятельность.

Как и в только что описанном сновидении, анимус часто является в виде группы мужчин. Так подсознание иллюстрирует тот факт, что анимус скорее коллективный, нежели индивидуальный образ. Из-за этого женщины тяготеют к мышлению категориями группы, особенно часто употребляя слова: "мы", "они" или "все", а также "всегда", "следует", "должны" (особенно когда через них говорит анимус).

Во многих мифах и сказках говорится о принце, превращенном колдуньей в животное или чудовище и вновь обращенного в человека любовью, что символизирует процесс, в котором анимус становится осознанным явлением (см. комментарии д-ра Хендерсона о значении мотива "Красавица и Чудовище" в предыдущей главе). Очень часто героине не позволяют задавать вопросы о ее таинственном и остающемся неизвестным возлюбленном и муже; или же она встречает любимого только в темноте и никак не может разглядеть его. Скрытый смысл этого заключается в том, что только нерассуждающая вера и любовь способны помочь героине вернуть жениха. Но обещание соблюдать запреты всегда нарушается, и только ценой долгих и трудных поисков и глу­боких страданий ей удается найти возлюбленного.

Это иносказание отражает тот факт реальной жизни, что осознанное внима­ние, которое женщина должна уделять проблеме своего анимуса, отнимает мно­го времени и приносит ей много переживаний. Но если она поймет, что такое ее анимус и что он делает для нее, а главное, убедится в его реальности и не позволит ему захватить свой разум, то анимус может превратиться в бесценного внутреннего соратника, который наделит ее истинно мужскими качествами — инициативой, храбростью, объективностью и духовной мудростью.

В точности как анима, анимус проходит через четыре стадии развития. На первой он знаменует простую физическую силу, например, как чемпион по легкой атлетике или мужчина с горой мышц. На следующей стадии он олицет­воряет инициативу и способность планировать свои действия. На третьей — анимус представляет "слово", зачастую реализуясь в качестве профессора или религиозного деятеля. Наконец, в четвертой — анимус становится воплощением смысла. На этом высшем уровне он опосредует, подобно аниме, религиозный опыт, через который жизнь приобретает новый смысл. Он придает женщине духовную твердость, невидимую внутреннюю поддержку, что компенсирует ей внешнюю мягкость. Анимус в его наиболее развитой форме способен устра­нить разъединенность разума женщины и ее духовности, приходящую с возра­стом, что усиливает ее восприимчивость к новым творческим идеям в проти­вовес мужчинам. Именно по этой причине женщины в древние времена ста­новились у многих народов гадалками и прорицательницами. Творческая сме­лость их позитивного анимуса иногда рождает мысли и идеи, вдохновляющие человечество устремляться к новым свершениям.

"Внутренний мужчина" в психике женщины может спровоцировать супруже­ские неприятности, аналогичные описанным в разделе об аниме. Ситуация особенно усложняется, когда одержимость одного партнера анимусом (или анимой) автоматически передается другому, то есть оказывает на него такое раздражающее воздействие, что он (или она) также делается одержимым. Анимус и анима всегда стремятся обеднить тематику и лексику разговора для создания атмосферы несогласия, раздраженности и неприятных эмоций.

Как я уже отмечала выше, анимус, как позитивное начало, может олицетво­рять предпринимательский дух, смелость, правдивость и в своих высших про­явлениях духовную мудрость. Через него женщина может объективно воспри­нимать процесс развития своей личности, обретая собственный путь духовно­го развития. Это, естественно, предполагает, что ее анимус перестает позволять себе безапелляционные высказывания. Женщина должна быть достаточно сме­лой и умственно раскрепощенной, чтобы усомниться в истинности собствен­ных убеждений. Только тогда она будет способна воспринять рекомендации подсознания, особенно если они противоречат мнению анимуса. Только тогда проявления Самости пробьются к ней и она сможет осознать их смысл.

 

Самость: символы целостности

Если индивидуум достаточно серьезно и долго боролся с проблемой анимы (или анимуса) и добился прекращения отождествления с ними части своей личности, подсознание вновь изменяет характер своего влияния и выступает в новой символической форме, представляющей Самость—глубочайшее ядро психики. В сновидениях женщин этот центр обычно олицетворяется верхов­ным женским образом — священнослужительницей, волшебницей, матерью-землей или богиней природы и любви. У мужчин он проявляется как человек, посвящающий в тайные образы или их хранитель (индийский гуру), мудрый старец, дух природы и т. д. Приведем два народных сказания, иллюстрирующие роль, в которой может выступать подобный персонаж. Первое из них — авст­рийская легенда:

"Король приказал солдатам расставить в церкви ночной караул рядом с телом черной принцессы, умершей в результате колдовства. Каждую полночь она встает и убивает часового. Наконец один солдат, которому пришел черед охранять, ис­пугался и убежал в лес. Там он встретил старика-барда, а на самом деле — Господа Бога. Музыкант рассказал ему, где спрятаться в церкви и как себя вести, чтобы черная принцесса не смогла поймать его. Благодаря волшебной помощи, солдату удается спасти принцессу от заклятья и жениться на ней",

Ясно, что "старик-бард, а на самом деле — Господь Бог" представляет собой, выражаясь психологическими терминами, символическое олицетворение Само­сти. С его помощью эго избегает уничтожения и становится способно преодо­леть очень опасный аспект анимы, и даже добиться его полного перерождения.

Как отмечалось выше, в женской психике Самость воплощается в женских образах. Это иллюстрирует следующая притча эскимосского происхождения:

"Одинокая девушка, разочаровавшаяся в любви, встретила колдуна, путешествую­щего на медной лодке. Это "Дух луны», создавший всех животных и наделяющий удачей охотников. Он насильно уносит девушку на небеса. Однажды, когда Лун­ный Дух куда-то отбыл, девушка пошла в избушку около его дома и встретила там женщину-лилипутку, одетую в пленку от кишок бородатого тюленя, которая пре­дупредила гостью, что Дух луны намеревается убить ее, (Оказалось, он убивает женщин, как Синяя Борода). Лилипутка сплела длинную веревку, по которой де­вушка может спуститься с завязанными глазами на землю в новолуние, когда силы Духа луны ослабевают, а лилипутка может усилить эту слабость. Девушка спусти­лась по веревке вниз, но, ступив на землю, забыла открыть сразу же глаза, как ее учила лилипутка, и поэтому навсегда превратилась в паука".

Как уже отмечалось выше, бог-музыкант из первой истории представляет "мудрого старца" — типичное олицетворение Самости. Этот образ напоминает легендарного волшебника Мерлина или древнегреческого бога Гермеса. Крош­ка-лилипутка в своем странном пленочном одеянии является прообразом Са­мости в женской психике. Старый музыкант спасает героя от разрушительной анимы, а лилипутка защищает девушку от эскимосского Синей Бороды (факти­чески это ее анимус в роли Духа луны). Последний случай, однако, плохо кончается, но к этому я вернусь позже.

Самость не всегда выступает в облике старца-мудреца или старухи-вещуньи. Эти парадоксальные образы представляют собой нечто универсальное как для молодости, так и для старости. В другом сновидении, приснившемся мужчине средних лет, Самость появляется в облике молодого человека:

"С улицы в наш сад въехал юный всадник. (Сад не был огорожен кустами или забором, как обычно, и проникнуть туда мог любой). Я понятия не имел, прибыл ли он с какой-то целью или его привела сюда лошадь. Я стоял на дорожке, идущей в мастерскую, и наблюдал за ним с большим удовольствием. Вид юноши на прекрасном скакуне произвел на меня сильное впечатление. Лошадь была небольшой, дикой, сильной и очень подвижной. Она напоминала кабана из-за покрывающей ее толстой серой шерсти, отливающей серебром. Юно­ша проехал мимо меня, между мастерской и домом. Спрыгнув с лошади, он осто­рожно отвел ее в сторону, чтобы не затоптать цветочную клумбу с дивными багря­ными и алыми тюльпанами. Клумбу переделала и посадила на ней цветы моя жена".

 Юноша здесь символизирует Самость, а также обновление жизни, созида­тельную жизненную силу и новую духовную ориентацию, благодаря которой все оживает и активизируется. Если человек будет следовать указаниям своего подсознания, оно наделит его таким даром, и жизнь, бывшая серой и скучной, внезапно превратится в восхитительное и не прекращающееся приключение, полное творческих возможностей.

В женской психике такое же юное воплощение Самости может принять облик сверхъестественно одаренной девушки. Об этом дает представление сле­дующий сон одной пятидесятилетней женщины:

"Я мыла тротуар перед церковью. Затем, как раз в тот момент, когда учеников школы отпустили домой, я побежала вниз по улице и подошла к зацветшей реке, через которую была положена доска или ствол дерева. Но когда я попыталась перейти реку, один озорной школьник прыгнул на доску так, что она треснула, и я чуть не упала в воду. «Идиот!» — закричала я. На другом берегу реки играли три маленькие девочки. Одна из них протянула мне руку, чтобы помочь. Я подумала, что ее маленькая ручка недостаточно сильна, но, когда я ухватилась за нес, девоч­ка без малейшего усилия вытащила меня на берег".

Сновидица — верующая (протестантка), но, как показывает ее сон, она не мо­жет больше оставаться таковой. Похоже, что она утратила возможность вернуться в церковь, хотя и пытается поддерживать, по мере возможности, чистоту у входа. Сон показывает, что она должна пересечь реку со стоячей водой. Это означает, что ход жизни замедлился из-за нерешенной религиозной проблемы. (Переправа через реку — это часто встречающийся символ коренных перемен в поведении). Приснившийся школьник был истолкован самой сновидицей как олицетворение ранее вынашиваемой мысли о том, что она могла бы удовлетворить свои духов­ные потребности, посещая колледж. Ясно, что сновидение не очень-то воплоща­ет это намерение. Когда она отваживается пересечь реку в одиночку, олицетво­рение Самости — маленькая, но сверхъестественно сильная девочка помогает ей.

Однако человеческое обличье, будь то молодой или пожилой человек, явля­ется далеко не единственным, в котором может появиться Самость в снах или видениях. Различные возрасты, в которых она является, указывают не только на то, что Самость пребывает с нами на протяжении всей жизни, но и на то, что она существует за пределами осознаваемого потока жизни, в котором мы воспринимаем течение времени.

Самость не только не умещается в рамки осознаваемого нами потока време­ни (то есть в наше пространственно-временное измерение), но является везде­сущей. Более того, она часто принимает облик, указывающий на вездесущность особого рода, а именно — облик исполинского человека, охватывающего и со­держащего в себе весь космос. Когда такой образ появляется в сновидении индивидуума, можно надеяться, что его проблемы будут творчески разрешены, ибо активизировался жизненно важный психический центр (то есть вся лич­ность собралась в единое целое для преодоления возникших трудностей).

Неудивительно, что этот образ Космического Человека появляется во многих мифах и религиозных учениях. Обычно он описывается как несущий помощь и добро. Он появляется в образе Адама, персидского Гайомарта или в образе ин­дийского Пуруши. Иногда его даже описывают как первооснову мира. Древние китайцы, например, думали, что все сущее началось с гигантского богочеловека Пань-гу, сотворившего небо и землю. Его слезы образовали Желтую реку и реку Янцзы, его дыхание стало ветром, его голос — громом, его взгляд метал молнии. Хорошее настроение Пань-гу вызывало прекрасную погоду, печальное — пасмур­ную. После смерти из его рухнувшего тела образовались пять священных гор Ки­тая. Его голова стала горой Тайшань на востоке, туловище — горой Суншань в центре Китая, правая рука — горой Хэншань на севере, а левая — горой Хэншань на юге, ноги — горой Хуашань на западе. Глаза же превратились в солнце и луну.

Мы уже видели, что символические структуры, имеющие отношение к про­цессу индивидуации, тяготеют к числу "четыре" — как четыре функции сознания или четыре стадии развития анимы или анимуса. Четверка вновь возника­ет здесь в космическом образе Пань-гу. Другие же сочетания чисел появляются в психическом материале только в особых случаях. Естественные, беспрепятст­венные проявления психического центра характеризуются четырехуровневостью, то есть наличием четырех измерений или другой структуры, исходящей из числового ряда: 4, 8, 16 и т.д Число "шестнадцать" играет особо важную роль, поскольку состоит из четырех четверок.

В нашей Западной цивилизации аналогичные идеи космического человека увязывались с образом Адама — родоначальника человечества. Существует рав­винское предание о том, что, создавая Адама, Бог использовал красную, чер­ную, белую и желтую пыль со всех уголков мира. Таким образом тело Адама "простиралось от одного конца света до другого". Когда он наклонялся вниз, его голова была на востоке, а ноги на западе. Согласно другой иудейской традиции, в Адаме с самого начала заключалось все человечество, то есть души всех, кому суждено когда-либо появиться на свет. Следовательно, душа Адама была "подобна фитилю лампы, состоящему из бесчисленных нитей". В этом символе отчетливо выражена идея всеохватывающего единства человечества и всех его отдельных частиц,

В Древней Персии Первочеловек по имени Гайомарт изображался в виде огромной фигуры, излучающей сияние. Когда он умер, его тело превратилось в различные металлы, а душа — в золото. Его семя упало на землю, и из него появилась первая человеческая пара в виде двух кусков ревеня. Любопытно, что китайский Пань-гу также изображался весь в листьях, как растение. Может быть, это потому, что первого человека представляли как самобытную, живую частицу, существующую саму по себе и не имеющую каких-либо животных проявлений или силы воли. С другой стороны, до сих пор на берегах Тигра Адама почитают как скрытую "сверхдушу" или мистического "духа-хранителя" всей человеческой расы. Жители этого региона считают, что он произошел из ветви финиковой пальмы (очередное повторение растительного мотива).

На Востоке и в некоторых гностических кругах Запада люди быстро разобра­лись, что Космический Человек был скорее внутренним психическим образом, нежели конкретной внешней реальностью. Согласно индийской традиции, на­пример, он есть что-то, что живет внутри каждого индивида, являясь его единст­венной бессмертной частью. Этот внутренний "Великий человек" вознаграждает индивидуума, выводя его из мира со всеми страданиями, в который он попадает с рождения, обратно к первоначально вечному состоянию. Но он может сделать это только в том случае, если человек признает его и пробудится ото сна, дабы быть ведомым. В символических мифах Древней Индии этот образ известен под именем Пуруша, что означает просто "человек" или "личность". Пуруша живет в душе каждого индивидуума и в то же самое время заполняет собой весь космос. Согласно свидетельству многих мифов. Космический Человек является не только началом, но и конечной целью всей жизни — всего мироздания. "Все злаки по сути — пшеница, все сокровища по сути — золото, все поколения — человек", — писал средневековый мудрец Мейстер Экхарт. С психологической точки зрения это действительно так. Вся внутренняя психическая реальность каждого индиви­дуума в конечном счете ориентирована на этот архетипический символ Самости.

На практике это означает, что существование человека невозможно объяс­нить, отталкиваясь исключительно от инстинктов или действий, продиктован­ных голодом, жаждой власти, сексом, стремлением выжить или продолжить род и т. д. То есть главная цель человека заключается не в том, чтобы есть, пить и т.д., а в том, чтобы быть человеком. Сверх и помимо этих влечений наша внутренняя психическая реальность служит для выражения живой тайны, кото­рую можно передать только в символической форме. Для се выражения под­сознание часто выбирает мощный образ Космического Человека.

В нашей Западной цивилизации Космический Человек отождествлялся глав­ным образом с Христом, а на Востоке—с Кришной или Буддой. В Ветхом завете этот же образ предстает в качестве Сына человеческого, а позднее, в еврейской каббале, он назван Адамом Кадмоном. Некоторые религиозные дви­жения позднего античного периода называли его просто Антропосом (по-гре­чески — "человек"). Подобно всем символам, указывающим на нераскрытую тайну, этот указывает на не познаваемую до конца тайну — сокровенную тайну о смысле человеческого существования.

 Как мы уже отметили, некоторые традиции утверждают, что Космический Чело­век является целью мироздания, но достижение этой цели невозможно понять как внешнее событие. С точки зрения индусов, например, дело не в том, что внешний мир однажды растворится в первоначальном Великом человеке, а в том, что экстравертная

 ориентация эго на внешний мир исчезнет, уступив путь Космическому Человеку. Это произойдет, когда эго сольется с Самостью. Широкий поток прояв­лений эго (идущий от одной мысли к другой) и его желаний (которые бегут от одного объекта к другому) затихнет в момент, когда внутри будет обретен Великий человек. Действительно, мы никогда не должны забывать, что внешняя реальность для нас существует лишь до тех пор, пока мы ее сознательно воспринимаем, и что мы не можем доказать ее существования "в себе и самой по себе".

Многие примеры из различных цивилизаций и различных эпох показывают универсальность символа Великого человека. Его образ присутствует в созна­нии человека как своего рода цель или выражение сокровенной тайны нашей жизни. Обозначая идеал цельности и завершенности, этот символ часто пред­ставляется как бисексуальное существо. В этой форме символ примиряет одну из самых важных пар психологических антиподов: мужское и женское начала. Этот союз также часто проявляется в сновидениях в виде божественной коро­левской или другой знатной четы. Приводимый ниже сон сорокасемилетнего мужчины являет этот аспект Самости в драматической форме:

"Я нахожусь на смотровой площадке, внизу вижу большую черную красивую мед­ведицу с грубой, но лоснящейся шерстью. Она стоит на задних лапах на камен­ной плите и полируст плоский овальный черный камень, который становится сильно сияющим. Недалеко оттуда тем же занимается львица и ее детеныш. Но камни, которые они полируют, больше по величине и более округлы. Через неко­торое время медведица превращается в толстую обнаженную женщину с черными волосами и темными сверкающими глазами. Я своими действиями возбуждаю в ней вожделение, и внезапно она подходит ближе, чтобы схватить меня. Я пугаюсь и прячусь на лесах здания, где был раньше. Позднее я оказываюсь среди множе­ства женщин, половина из которых дикарки с густыми черными волосами (слов­но они превратились в людей из животных); а другая половина — «наши» женщи­ны (той же национальности, что и сновидец.— М. -Л. фон Франц)), блондинки и шатенки. Звонкие и переливчатые голоса дикарок выводят протяжный и печаль­ный мотив. Затем на ландо подъезжает молодой человек, голову которого венчает золотая королевская корона, украшенная сверкающими рубинами. Все это выглядит очень красиво. Рядом с ним сидит молодая женщина-блондинка, вероятно его жена, но без короны. Кажется, будто львица и ее детеныш превратились в эту супружескую пару, возглавляющую дикарское племя. Затем все женщины (и дикие, и современные) начинают вместе петь что-то торжественное, а королевский эки­паж медленно катится к горизонту".

Здесь внутреннее ядро психики сновидца является на короткий срок в образе королевской четы, пришедшей из глубин животной части его натуры и перво­бытных слоев подсознания. Медведица в начале сновидения представляет собой разновидность богини-матери. (Артемида, например, почиталась в Греции как медведица). Темный овальный камень, который она шлифует, означает, судя во всему, сокровенную сущность личности сновидца. Шлифовка и полировка кам­ней — это одно из древнейших занятий человека. В Европе неоднократно нахо­дили "святые камни", завернутые в кору и спрятанные в пещерах — их, вероятно, хранили там люди каменного века в качестве вместилищ божественных сил. И по сей день некоторые австралийские аборигены верят, что их мертвые предки продолжают существовать в камнях как добрые духи и что, шлифуя эти камни, можно зарядить их силой, увеличив ее и у предков, и у потомков.

Мужчина, чье сновидение мы рассматриваем, отказался раньше вступить в брак. Его боязнь связать себя брачными узами побудила его в сновидении убежать от медведицы на смотровую площадку, откуда он мог пассивно наблю­дать за событиями, не участвуя в них. Через мотив шлифовки камня медведи­цей подсознание стремится показать ему, что он должен войти в контакт с этой стороной жизни; именно через трения супружеской жизни может быть сформировано и отполировано его внутреннее бытие.

Когда камень отполирован до блеска, он превращается в зеркало, и медведи­ца может посмотреться в него. Это означает, что только принимая земные проблемы и страдания, человеческая душа может стать зеркалом, в котором божественные силы могут увидеть себя. Но сновидец убегает на возвышенное место, то есть погружается в отвлеченные мысли, с помощью которых может уклониться от поступков, диктуемых жизнью. Затем сон внушает ему, что если все время уходить от жизни, то часть его души (анима) останется невостребо­ванной. Это символизирует группа женщин — диких и цивилизованных.

Появляющиеся затем львица и львенок олицетворяют таинственное побуж­дение к индивидуации, что показывает их работа по шлифовке круглых кам­ней. (Круглый камень — это символ Самости). Львы и королевская чета сами по себе являются символом целостности. В средневековой символике "философ­ский камень" (выдающийся символ мужской цельности) изображался в виде двух львов или в виде оседлавших их мужчины и женщины. Этим передавалось, что побуждение к индивидуации проявляется зачастую в завуалированной фор­ме, скрываясь за всепоглощающей страстью к другому человеку. (В действи­тельности страсть, выходящая за рамки естественных потребностей любви, на­правлена в конечном счете на таинство соединения в одно целое. Вот почему страстно влюбленный чувствует, что слияние в единое целое с любимым чело­веком является единственной достойной целью человеческой жизни).

 До тех пор пока идея всеобщности передавалась во сне образом львиной пары, она означала не более чем всеохватывающую страсть. Но когда лев и львица превратились в короля и королеву, побуждение к индивидуации достиг­ло уровня осознавания и теперь может быть воспринято эго как реальная цель жизни. До превращения львов в людей пели только первобытные женщины, и пели очень печально. Другими словами, чувства сновидца оставались на при­митивном уровне с преобладанием тоски. Но хвалебный гимн в честь очело­вечившихся львов исполняют уже и дикие, и современные женщины. То, что они сообща высказывают свои чувства, показывает, что внутренний раскол анимы пройден и трансформировался в гармонию.

Другое воплощение Самости явилось одной женщине, занимавшейся так назы­ваемым "активным фантазированием". (Активное фантазирование — это вид меди­тации с использованием игры воображения, с помощью которого можно предна­меренно войти в контакт с подсознанием и установить осознанную связь с психи­ческой сферой. Активное фантазирование является одним из наиболее важных от­крытий Юнга. В определенном смысле оно сопоставимо с восточными техниками медитации, такими как в дзен-буддизме или тантра-йоге, а также с такими запад­ными техниками, как "Духовные упражнения" у иезуитов. Существенная особен­ность метода Юнга в том, что медитирующий не имеет какой-либо осознанной це­ли или программы. Тем самым медитация становится изолированным экспери­ментом свободного индивидуума, что является противоположностью целенаправ­ленных усилий подчинить себе подсознание. Но сейчас мы не будем детальнее ос­танавливаться на активном фантазировании. Читатель может найти более подроб­ное его описание в работе Юнга "Функция трансценденции".)

В медитации упомянутым методом Самость явилась женщине в образе оле­ня, который обращаясь к ее эго, сказал: "Я твой ребенок и мать. Меня называют животным-медиумом, потому что я связываю людей, животных и даже камни один с другим, входя в них. Я твоя судьба или твое «объективное Я". Когда я появляюсь, я освобождаю от бессмысленных опасностей жизни. Огонь, горя­щий внутри меня, горит и во всей вселенной. Если человек теряет его, он становится эгоцентричным, одиноким, дезориентированным и слабым".

Самость часто принимает облик животных, представляя нашу инстинктивную природу и ее связь с окружением человека. (Вот почему в мифах и сказках так много животных — союзников человека). Эта связь Самости со всей окружающей природой и даже космосом, вероятно, проистекает из того факта, что у каждого человека его психическое ядро каким-то образом переплетается со всем миром, как внешним, так и внутренним. Все высшие проявления жизни тем или иным образом подстраиваются под окружающий пространственно-временной конти­нуум. Любому животному, например, свойственно питаться особой пищей, ис­пользовать определенные материалы для строительства жилья, жить в среде, на которую в точности настроены его инстинктивные стереотипы. Временные рит­мы также играют свою роль. Достаточно вспомнить, что большинство травояд­ных животных рождает молодняк как раз в такое время года, когда трава наибо­лее сочна и обильна. Именно это имел в виду один известный зоолог, сказав, что внутренняя сущность каждого животного простирается далеко за пределы его те­ла в окружающий мир, "одухотворяя" время и пространство.

Каким-то абсолютно неизвестным для нас образом наше подсознание также настроено на окружающую среду — на наш круг или общество в целом и, кро­ме того, на пространственно-временной континуум и всю природу. Вспомним о Великом человеке индейцев наскапи: он не только помогает открыть и по­нять внутренний мир, но и подсказывает, где и когда охотиться. Из своих сновидений охотники наскапи выносят также слова и мелодии волшебных песен, которыми привлекают животных.

Но такая специфическая помощь со стороны подсознания дана не только пер­вобытному человеку. Юнг открыл, что сновидения могут помочь и современным людям обрести свой путь постижения внутренней и внешней жизни и преодоле­ния преподносимых ими трудностей. Действительно, многие из наших сновиде­ний касаются деталей нашей внешней жизни и окружения. Объекты вроде дерева под окном, велосипеда или автомобиля, камня, найденного во время прогулки, могут подняться до уровня символа в той жизни, которую мы проживаем в сно­видениях, и приобрести другое значение. Если уделять внимание снам, то поми­мо жизни в холодном обезличенном мире, произвольно управляемым провиде­нием, перед нами может приподняться завеса, скрывающая наш собственный мир, наполненный важными и тайно упорядоченными событиями.

Наши сновидения, однако, уделяют обычно первоочередное внимание вовсе не адаптации к внешней жизни. В нашем цивилизованном мире они, как пра­вило, стараются развить (посредством эго) должное отношение к Самости, потому что современные образ мышления и манеры поведения значительно ослабляют связь с ней. Эта связь была хорошо развита у первобытных людей, полагавшихся главным образом на указания своего внутреннего центра. А мы с нашим перевернутым сознанием настолько запутаны внешними, совершенно чуждыми делами, что посланиям Самости очень трудно прорваться к нам. На­ше рассудочное мышление так часто создает иллюзию четко очерченного "ре­ального" внешнего мира, что во многом блокирует способность к восприятию. Однако через нашу подсознательную природу мы необъяснимым образом улавливаем то, что окружает нас в психическом и физическом мире.

Я уже упоминала, что Самость особенно часто является в виде камня, драго­ценного или обычного. Вспомним про камень, который полировали медведица и львы. Во многих сновидениях ядро психики. Самость, также предстает в обра­зе кристалла. Математически точная структура кристалла вызывает у нас интуи­тивное понимание того, что даже в так называемой "мертвой" материи действует как бы духовно упорядочивающий принцип. Таким образом, кристалл зачастую символизирует единство противоположностей — материи и духа.

Вероятно, кристаллы и камни являются особенно подходящими для обозна­чения Самости ввиду естественности их природы. Многие люди не могут удер­жаться от собирания и хранения камешков несколько необычного цвета или формы, не зная, зачем они это делают. Будто в камнях скрыта какая-то живая тайна, очаровывающая людей. Люди с незапамятных времен собирали камни и, вероятно, почитали некоторые из них обителью жизненной силы, окруженной загадочностью. Древние германцы, например, верили, что души умерших про­должают жить в их надгробиях. Не исключено, что обычай класть камни на могилы отчасти исходит из символической идеи о том, что от умершего дол­жно остаться нечто вечное, для чего более всего подходит именно камень. Дело в том, что, хотя человек не имеет ничего общего с камнем, глубочайший центр человеческой психики странным и особым образом похож на него (ве­роятно, потому, что камень символизирует просто существование в максималь­ном удалении от эмоций, чувств, фантазий и неугомонного в своих поисках самосознания). В этом смысле камень передает, возможно, простейшее и одно­временно глубочайшее ощущение—ощущение вечности, возникающее в мо­менты, когда человек чувствует себя бессмертным и неизменным.

Обнаруживаемое практически у всех цивилизаций стремление воздвигать па­мятники из камня знаменитым людям или по случаю важных событий обуслов­лено, вероятно, этим его символическим значением. Камень, который Иаков по­ложил на место, где увидел свой знаменитый сон, или особые камни, оставлен­ные людьми на могилах местных святых или героев, раскрывают природу чело­веческого стремления выразить ощущение, не передаваемое иначе, чем посред­ством каменного символа. Неудивительно, что многие религиозные культы ис­пользуют камень для обозначения божества или места поклонения ему. Наибо­лее почитаемая святыня исламского мира Кааба — это черный камень в Мекке, к которому стремятся совершить паломничество все набожные мусульмане.

В христианской духовной символике Христос обозначается "камнем, кото­рый отвергли строители" и который стал "главою угла" (Лук. XX: 17). В другом контексте он назван "духовным камнем, из которого проистекает духовное питие" (Кор. Х:4). Средневековые алхимики, которые исследовали околонауч­ными путями тайну материи, надеясь обнаружить в ней бога или, по меньшей мере, его печать, верили, что секрет спрятан в знаменитом "философском камне". Однако некоторые из них смутно понимали, что предмет их исканий лишь символ чего-то, что может быть найдено только в душе человека. Древнеарабский

 алхимик Мориенус говорил: "Эта вещь (философский камень) из­влекается из нас: мы — минерал, в котором он вырастает, внутри нас его можно найти; или, яснее говоря, они (алхимики) берут его у нас. Если осознать это, любовь и одобрение камня взойдут внутри. Знайте, это несомненная истина".

Камень алхимиков (ляпис) символизирует нечто не исчезающее и не изменяю­щееся, нечто вечное. Некоторые алхимики сравнивали это с мистическим ощуще­нием присутствия бога в собственной душе. Обычно требуется длительное страда­ние, чтобы избавиться от поверхностных психических наслоений, скрывающих символический камень. Но в той или иной форме у большинства людей случается глубокое переживание Самости — по крайней мере раз в жизни. С психологиче­ской точки зрения, подлинно религиозное мировоззрение заключается в стремле­нии обнаружить это уникальное ощущение и постепенно настроиться на него (уместно отметить, что камень сам по себе является чем-то вечным) таким обра­зом, чтобы внимание было постоянно направлено на диалог с Самостью.

Тот факт, что этот высочайший и наиболее часто встречающийся символ Самости является неорганическим объектом, указывает на еще одну область по­иска и раздумий, а именно на все еще неизведанную взаимосвязь между тем, что мы называем бессознательной психикой, и тем, что называем "материей" — это тайна, которую стремится разгадать психосоматическая медицина. Изучая эту еще не определенную и не объясненную связь (может статься, что "дух" и "ма­терия" на самом деле — одно и то же явление, только одно наблюдаемое "изнут­ри", а другое — "снаружи"), д-р Юнг ввел в оборот новое понятие, названное им "синхронностью". Этот термин означает "смысловое совпадение" внешних и внутренних событий, которые сами по себе причинно не связаны. Акцент в этом понятии делается на слове "смысловое". Если, когда вы сморкаетесь, на ваших глазах разбивается самолет, это просто совпадение двух событий, не имеющее смысла. Такие случайные совпадения происходят постоянно. Но если вы купили синий костюм, а магазин доставил по ошибке черный, причем в тот день, когда умер один из ваших ближайших родственников, это будет смысловым совпаде­нием. Эти два события причинно не связаны, но они связаны тем символиче­ским значением, которое придается у нас черному цвету.

Каждый раз, когда Юнг замечал такие смысловые совпадения в жизни паци­ента, создавалось впечатление (и сны пациента это подтверждали), что в его подсознании заработал соответствующий архетип. Проиллюстрируем это на примере с черным костюмом. Человек, получивший черный костюм, также мог видеть сон о смерти. Тогда соответствующий архетип проявился бы одновре­менно во внутреннем и внешнем событиях, несущих одно и то же символиче­ское послание — в данном случае послание о смерти. Коль скоро мы заметим, что определенным типам событий "нравится" соединяться вместе в определен­ное время, мы начнем понимать позицию китайцев, чьи теории медицины, философии и даже строительства основаны на "науке" смысловых совпадений. Классический китайский текст исходит не из причин и следствий, а скорее из "притяжения" одних событий к другим. Та же самая тема проходит красной нитью в астрологии, причем в значении, близком у многих народов к предзна­менованиям и консультациям с оракулами. Все это попытки объяснить совпа­дения иначе, чем прямолинейным причинно-следственным путем.

Создавая концепцию синхронности, д-р Юнг наметил путь, следуя которым мы сможем глубже постичь взаимосвязь духа и материи. Как раз на эту связь, по всей видимости, указывает символическое значение камня. Но это еще со­вершенно открытая и недостаточно исследованная проблема, с которой при­дется иметь дело будущим поколениям психологов и психиатров.

Может показаться, что мои рассуждения о синхронности увели нас от ос­новной темы, но я думаю, что по меньшей мере краткое вводное описание этого понятия необходимо, поскольку не исключено, что эту юнгианскую ги­потезу ждут в будущем широкие возможности в плане исследования и практи­ческого применения. Более того, синхронные события почти неизменно со­провождают критические фазы процесса индивидуации. Но очень часто они проходят незамеченными, потому что мы не научились следить за такими совпадениями и распознавать их смысловую связь с образами наших снов.

 

Отношение к самости

В наши дни множится число людей, особенно в больших городах, страдающих от невыносимой опустошенности и скуки, словно они бесплодно желают че­го-то несбыточного. Кино и телевидение, зрелищные виды спорта и политиче­ские страсти могут ненадолго отвлечь их, но снова и снова, неудовлетворен­ные и разочарованные, они вынуждены возвращаться в пустыню своей жизни.

Единственно стоящие современного человека ощущения находятся во внут­реннем царстве его психики. Смутно догадываясь об этом, многие сейчас об­ращаются к йоге и другим восточным практикам. Но все это не дает истинно новых переживаний, поскольку человек черпает в них лишь давно известные индусам или китайцам ощущения, не вступая в непосредственный контакт со своим внутренним жизненным центром. И хотя верно, что восточные методы помогают сконцентрировать мышление и направить его внутрь себя (что в определенном смысле сходно с интроверсией аналитической процедуры), но имеется и существенное различие. Юнг разработал метод самостоятельного проникновения к внутреннему центру человека и установления контакта с живой тайной подсознания без помощи извне. А это коренным образом отли­чается от движения по хорошо проторенной дороге.

Стремление ежедневно уделять внимание живой реальности Самости подо­бно старанию одновременно жить на двух уровнях или в двух различных мирах. При этом человек, как и раньше, отдает должное внешним обязанно­стям, но в то же время хранит чуткость к намекам и знакам, подаваемым сновидениями и внешними событиями, которыми обычно пользуется Самость для символического обозначения своих намерений —то есть к направлению, в котором идет жизненный поток.

В старинных китайских текстах, касающихся такого рода опыта, часто исполь­зуется сравнение с кошкой, наблюдающей за мышиной норой. В одном из них говорится, что человек не должен допускать никаких посторонних мыслей и, вместе с тем, его внимание не должно быть ни слишком острым, ни слишком притупившимся. Существует вполне определенный требуемый уровень восприя­тия. "Если тренироваться таким образом... со временем будет получен результат. И когда необходимая готовность созреет, как спелый плод, падающий на землю, то как только что-либо коснется этой внутренней готовности, она внезапно вы­зовет высшее пробуждение индивидуума. В этот момент практикующий подобен человеку, испившему воды и узнавшему, холодна она или тепла. Он освобожда­ется от всех сомнений относительно себя и переживает величайшее счастье, сравнимое с тем, что испытываешь, встретив своего отца на перекрестке дорог".

Так в потоке обыденной внешней жизни человек неожиданно попадает в захватывающее внутреннее приключение, поскольку оно уникально для каждо­го индивидуума, его невозможно скопировать или украсть.

Существуют две причины, почему человек теряет контакт с регулирующим центром своей души. Одна из них заключается в том, что какой-то один инс­тинктивный порыв или эмоциональный образ может вывести из равновесия и привести к однобокости восприятия окружающего. Это случается и с животны­ми. Например, сексуально возбужденный олень-самец может совершенно за­быть о голоде и опасности. Такой однонаправленности и связанной с ней утраты равновесия очень боялись первобытные люди, считая это "потерей ду­ши". Другая угроза внутреннему равновесию возникает из-за чрезмерной меч­тательности, которая обычно вращается тайком вокруг определенных комплек­сов. В действительности мечтания возникают только потому, что они соединя­ют человека с его комплексами; в то же время они угрожают концентрации и непрерывности его сознания.

Второе препятствие полярно противоположно первому, и его причиной яв­ляется чрезмерная концентрация самосознания. Хотя дисциплина сознания не­обходима для осуществления цивилизованной деятельности (известно, что мо­жет случиться, если замечтается стрелочник), она имеет серьезный недостаток, заключающийся в ее склонности блокировать восприятие импульсов и посла­ний, идущих из жизненного центра. Вот почему так много снов современных людей касаются восстановления восприимчивости к ним путем корректировки отношения сознания к подсознательному центру или Самости.

Во многих мифологических изображениях Самости обозначаются стороны света. Видимо, поэтому Великий человек часто помещается в центре круга, разделенного на четыре части. Юнг использовал индийское слово "мандала" (магический круг) для обозначения структуры, отражающей ядро человеческой души, сущность которой нам неизвестна. В этой связи интересно отметить, что индейский охотник наскапи рисовал Великого человека не в образе человече­ского существа, а в виде мандалы.

Индейцы племени наскапи воспринимают внутренний центр непосредствен­но и наивно без помощи религиозных обрядов или учений, тогда как в других племенах рисуют магический круг, чтобы восстановить утерянное внутреннее равновесие. Например, индейцы навахо используют рисунки на песке, имею­щие форму мандалы, чтобы вернуть больного к состоянию гармонии с собой и с космосом и тем самым поправить его здоровье.

В восточных цивилизациях подобные рисунки используются для обретения внутренней цельности или для погружения в состояние глубокой медитации. Считается, что созерцание мандалы приносит внутреннее умиротворение, чув­ство осмысленности и упорядоченности жизни. Это же чувство вызывает спон­танное появление мандалы в сновидениях современных людей, вовсе не при­верженных подобным религиозным традициям и не имеющих о них представ­ления. Может быть, в таких случаях положительный эффект даже сильнее, потому что знания и традиции иногда смазывают или даже блокируют спон­танный опыт.

Пример спонтанно возникшей мандалы присутствует в нижеследующем сно­видении шестидесятидвухлетней женщины. Оно явилось ей как прелюдия к новой, весьма активной в творческом отношении фазе жизни.

"Я вижу сумеречный пейзаж. На заднем плане тянется ввысь, а затем выравнива­ется гребень холма. Вдоль отрога движется четырехугольный диск, сверкающий как золотой. На переднем плане темная земля, на которой только появились первые ростки. Внезапно я вижу круглый стол, верхняя часть которого — это се­рая каменная плита, в тот же момент квадратный диск вдруг внезапно оказывается на столе. Он покинул холм — неизвестно как и почему".

Пейзажи в сновидениях (так же, как и в произведениях искусства) часто символизируют непередаваемое настроение. В данном сновидении сумеречный

свет пейзажа показывает, что ясность дневного сознания померкла. "Внутрен­няя природа" может теперь стать видимой — и действительно, на горизонте появляется квадратный диск. До сих пор символ Самости, диск, был главным образом интуитивной идеей на духовном горизонте сновидящей, но теперь в этом сне он меняет свое положение и становится центром пейзажа ее души. Давно посеянное зерно начинает прорастать: ранее в течение длительного времени сновидица уделяла большое внимание своим снам, и сейчас эта рабо­та начала приносить плоды. (Вспомним о связи символа Великого человека с миром растений, о чем упоминалось выше). Затем золотой диск внезапно дви­жется вправо — туда, где вещи становятся осознанными. Наряду с другими ве­щами слово "правый" часто обозначает в психологической терминологии сфе­ру сознания, адаптации, состояния "правоты", тогда как слово "левый" — сферу неадаптированных подсознательных реакций, иногда даже что-то "зловещее". Наконец, золотой диск прекращает движение и обретает покой на круглом — внимание! — каменном столе. Он нашел постоянную опору.

Как отмечает ниже в этой книге Анизла Яффе, округлость (мотив мандалы) обычно символизирует природную цельность, тогда как четырехугольные формы представляют ее понимание сознанием. В рассматриваемом сновидении встреча­ются квадратный диск и круглый стол — в результате мы имеем осознанное восп­риятие жизненного центра. Круглый стол, кстати, хорошо известен как символ цельности, что нашло определенное отражение в мифологии. Так, круглый стол короля Артура — это образ, заимствованный из символики Тайной вечери.

Действительно, если человек искренне поворачивается к своему внутреннему миру и стремится познать себя не путем рассуждении о своих субъективных мыслях и чувствах, а следуя таким проявлениям собственной объективной при­роды, как сновидения и реальные фантазии, то рано или поздно ему явится Самость. Тогда эго найдет внутреннюю силу для обновления.

Но существует серьезная трудность, которой я вскользь уже касалась. Дело в том, что каждое из олицетворении подсознания — Тень, анима, анимус и Само­сть — имеет как светлую, так и темную стороны. Мы уже видели, что Тень может быть низменной или подлой, представлять инстинктивное влечение, которое следует преодолеть. Но она может представлять и стремление к росту, которое надо всячески поддерживать в себе. Таким же образом анима и анимус содержат разные заряды: они могут дать личности стимул жизнеутверждающе­го и творческого роста или же вызвать застой и физическую смерть. И даже Самость — всеобъемлющий символ подсознания — может вызвать двоякий ре­зультат, например, в эскимосском сказании (с. 194), когда женщина-лилипут предложила спасти героиню от Духа луны, но фактически превратила ее в паука.

Темная сторона Самости наиболее опасна именно потому, что Самость — величайшая сила психики. Она может побудить людей "накручивать" мысли о собственном величии или другие иллюзорные фантазии, которые могут захва­тить выдумщика и "вселиться" в него. Человек в таком состоянии думает с растущим восхищением, что он выявил и решил величайшие загадки вселен­ной, и в результате теряет ощущение реальности. Наглядным симптомом тако­го состояния является потеря чувства юмора и контактов с окружающими. Таким образом, появление Самости может принести большую опасность для человеческого сознательного эго. Двойственный ее характер прекрасно иллю­стрируется древней иранской сказкой о "Секрете Батх Бадгерд":

"Великий и благородный принц Хатим Тай получил приказ от своего короля изучить загадочный Батх Бадгерд (замок небытия). Обнаружив замок после мно­гих опасных приключений, принц узнает, что никто из приходивших сюда еще не возвращался назад, но решает все равно войти. В круглом здании его прини­мает цирюльник с зеркалом и ведет в купальню. Но как только принц входит в воду, звучит раскат грома, становится совершенно темно и парикмахер исчезает, а вода начинает подниматься.

Хатим отчаянно плывет по кругу, вода уже почти достигает куполообразной кры­ши. Ужас смерти охватывает его, он произносит молитву и ухватывается за цен­тральный камень купола. Снова раздается раскат грома, все изменяется, и Хатим оказывается один в пустыне.

После долгих и мучительных блужданий он выходит к прекрасному строению, в середине которого стоят по кругу каменные статуи. В центре он видит попугая в клетке, и голос свыше говорит "0 герой  тебе, наверное, не уйти живым из этой купальни. Когда-то Гайомарт (Первочеловек) нашел огромный алмаз, который сиял ярче, чем солнце и луна. Он решил спрятать его в таком месте, где никто бы не нашел его. Поэтому он построил эту волшебную купальню, чтобы сохра­нить алмаз. Попугай, которого ты видишь, — заколдован. У его ног лежит золотой лук и стрела на золотой цепи. Ты можешь трижды попытаться попасть в попугая из лука. Если убьешь его, заклятие будет снято, а если нет, ты превратишься в камень, как все эти бывшие люди вокруг». Хатим делает первую попытку, но промахивается. Его ноги становятся каменными. Он промахивается еще раз — и окаменевает по грудь. В третий раз он произно­сит, закрыв глаза: «Аллах велик», — и стреляет не глядя. На этот раз он попадает в попугая. Звучит раскат грома, вздымаются тучи пыли. Когда все стихает, на месте попугая оказывается огромный прекрасный алмаз. Статуи оживают, и люди бла­годарят его за спасение".

Читателю наверняка бросились в глаза символы Самости, встречающиеся в этом рассказе: Первочеловек Гайомарт, круглое здание в форме мандалы, крае­угольный камень и алмаз. Но этот алмаз окружен опасностью. Демонический попугай олицетворяет злой дух подражания, заставляющий промахиваться и цепенеть ("превращаться в камень") психологически.

Как я уже отмечала, процесс индивидуации исключает попугаеподобное под­ражание другим. Снова и снова люди во всех странах пытались отразить в своем "внешнем" или ритуальном поведении первоначальный религиозный опыт своих величайших религиозных учителей — Христа, Будды и других на­ставников, и в результате "превращали в камень" свои души. Следовать по стопам великого духовного вождя не означает копировать или переживать ту же схему процесса индивидуации, что сложилась в его жизни. Просто мы должны стараться прожить наши собственные жизни с такой же искренностью и верой, как и он.

Исчезнувший парикмахер с зеркалом символизирует дар отражения, утерян­ный Хатимом, когда он нуждался в нем более всего. Поднимающаяся вода указывает на опасность утонуть в подсознании и потеряться в собственных эмоциях. Чтобы понять символические значения подсознания, человек должен проявлять осторожность, дабы не оказаться во вне или позади себя, а всегда оставаться эмоционально внутри себя. Жизненно важно, чтобы эго продолжа­ло функционировать нормально. Только оставаясь нормальным человеком, смело сознающим свое несовершенство, можно стать восприимчивым к значи­мому содержимому подсознания и к процессам, протекающим в нем. Как мо­жет человек выдержать напряжение от поединка со всей вселенной, если видит в себе ничтожного червя земного? Если презирать себя как статистическую никчемную единицу, жизнь не имеет смысла, а вы не достойны жизни. Но если чувствовать себя частью чего-то великого, как тогда удержаться в рамках ре­альности? Действительно, очень трудно совместить в себе эти крайности, не вдаваясь слишком в ту или другую из них.

 

Социальный аспект самости

Огромный рост населения в наше время, особенно заметный в больших горо­дах, неизбежно оказывает на нас подавляющее воздействие. Мы думаем: "Ну хорошо. Я живу там-то и там-то, как тысячи других людей. Если несколько из них будут убиты, какая мне разница. Ведь в любом случае людей слишком много". Когда мы читаем в газетах о бесчисленных смертях неизвестных нам людей, мы все больше понимаем, что наши жизни ничего не стоят. Именно в такой ситуации внимание к подсознанию приносит величайшую помощь, по­тому что сновидения показывают сновидцу взаимосвязь мельчайших деталей его жизни с важнейшими ее событиями.

Теоретически известная нам истина; "все в наших руках" — становится по­средством сновидений ощутимым фактом, который каждый может испытать на себе. Порой вы можете почувствовать, что Великий человек чего-то желает от вас и ставит перед вами особенные задачи. Развитие подобного опыта может помочь обрести силу, чтобы плыть против течения коллективных суеверий, воспринимая всерьез свою душу.

Конечно, это не всегда приятная задача. Например, вы хотите совершить поездку с друзьями в следующее воскресенье. Но сновидение запрещает вам это и требует, чтобы вы вместо поездки занялись каким-либо творческим за­нятием. Если прислушиваться постоянно к подсознанию и повиноваться ему, оно может стать вечной помехой вашим планам. Ваша воля будет сталкиваться с ним, и если не подчиняться, то по крайней мере принимать его в расчет. Вот отчасти почему обязательства, взятые по отношению к процессу индивидуации, часто ощущаются скорее бременем, чем немедленным благом.

Святой Христофор, покровитель всех путешественников, является подходя­щим символом такого рода опыта. Согласно легенде, он возгордился своей невероятной физической силой и пожелал служить только сильнейшим. Сна­чала он служил королю. Но, поняв, что король боится дьявола, он оставил первого и стал слугою сатаны. Затем он обнаружил, что дьявол боится распя­тия, и поэтому решил служить Христу, если найдет его. Он последовал совету одного священника, предложившего ждать Христа у переправы. За годы, истек­шие с тех пор, он переправил много людей через реку. Но однажды темной ветреной ночью его попросил переправить через реку маленький ребенок. С величайшей легкостью Святой Христофор поднял ребенка на плечи, но с каж­дым шагом его ноша становилась все тяжелее и тяжелее. Когда он достиг середины реки, то почувствовал, "будто несет всю вселенную". Тогда он понял, что несет Христа, и Христос отпустил ему грехи и даровал жизнь вечную.

Этот чудесный ребенок олицетворяет Самость, буквально "подавляющую" обыкновенного человека, хотя это единственное, что может освободить его. Во многих произведениях искусства Христос-дитя изображен как сфера мира или со сферой мира, что ясно указывает на Самость, потому что и ребенок, и сфера — это универсальные символы целостности.

Когда человек стремится послушаться подсознания, зачастую, как мы видели, он не может поступить так, как ему хочется. Но точно так же он не всегда может делать то, что ожидают от него другие. Часто бывает необходимо отделиться от привычного окружения — семьи, любовника или близких друзей, чтобы обрести себя. Вот почему иногда говорят, что обращение к подсознанию приводит к антиобщественному поведению и эгоцентричности. В общем, это не верно, по­тому что при этом не учитывается такой малоизвестный фактор, как коллектив­ный (или, можно даже сказать, общественный) аспект Самости.

На практике этот фактор проявляет себя в том, что индивидуум, который следит за своими сновидениями в течение значительного отрезка времени, вскоре обнаруживает, что они часто касаются его отношений с другими людь­ми. Сон может остеречь от чрезмерного доверия к кому-то или подсказать, что встреча с тем, кого раньше не замечал, может оказаться полезной и приятной. Если в сновидении появляется в подобном смысле чей-то образ, то возможны две трактовки. Персонаж сновидения может быть проекцией, символизирую­щей один из аспектов личности самого сновидца. Например, человек видит во сне соседа нечестным, что в действительности воплощает лишь собственную нечестность сновидца. Стало быть, задача толкования сна для него заключается в том, чтобы выявить, в чем именно проявляется его собственный порок. (Это называется толкованием сна на субъективном уровне).

Но иногда случается, что сновидения действительно говорят нам что-то о других. Роль подсознания в этом раскрыта далеко не полностью. Подобно всем высшим формам жизни, человек подстраивается под живых существ вокруг него. Он в значительной степени понимает их страдания и проблемы, их положительные и отрицательные качества, их ценности — и все это инстинк­тивно и совершенно независимо от своих осознанных оценок.

Наша жизнь в сновидениях позволяет нам заглянуть в эти подсознательные ощущения и обнаружить, что они оказывают на нас влияние. Увидев приятный сон о ком-либо, мы невольно смотрим на этого человека наяву с большим ин­тересом, даже не задумываясь почему. Образ, пришедший во сне, может ввести и в заблуждение, если это проекция одной из склонностей сновидца, а может и дать объективную информацию. Выяснение того, что является правильным тол­кованием, требует честного и тщательного обдумывания. Однако, в конечном счете, — и так обстоит со всеми внутренними процессами, — именно Самость упорядочивает и регулирует наши отношения с другими людьми, в то время как рассудочное эго отвечает за выявление вводящих в заблуждение проекций и разбирается с ними внутри себя, а не вовне. Именно таким путем духовно ори­ентированные и наполненные люди находят друг друга, объединяясь в группы, для которых не имеет значения общественная или профессиональная принад­лежность. Такая группа не находится в конфликте с другими; она просто отли­чается и независима от них. Таким образом сознательно осуществляемый про­цесс индивидуации изменяет личные отношения. Семейные узы или общность интересов заменяются другим типом единства — узами Самости.

Любые действия и обязательства, которые связаны исключительно с внеш­ним миром, наносят определенный ущерб потайным процессам в подсозна­нии. Именно подсознательная тяга сводит тех, кто подходит друг другу. Вот почему попытки оказать влияние на людей через рекламу и политическую пропаганду деструктивны даже когда порождены идеалистическими мотивами.

Это поднимает важный вопрос о том, может ли подсознательная часть чело­веческой психики вообще подвергаться влиянию. Практический опыт и точные наблюдения показывают, что человек не может влиять на собственные снови­дения. Есть, правда, люди, утверждающие, что могут это. Однако при знакомст­ве с материалом их сновидений обнаруживается, что они поступают подобно хозяину своевольной собаки, когда тот приказывает ей сделать то, что она и так бы сделала, тем самым сохраняя иллюзию своего авторитета. Только дли­тельный процесс толкования сновидений и сопоставления их посланий с лич­ными поступками может постепенно преобразить подсознание. Сознательные привычки и взгляды могут измениться в этом процессе.

Если человек, желающий оказать влияние на общественное мнение, злоупот­ребляет с этой целью символами, они могут произвести впечатление на массы, если это истинные символы, однако невозможно знать наперед, будет или нет подсознание масс эмоционально захвачено. Здесь поведение его совершенно иррационально. Ни один продюсер, например, не может сказать заранее, ста­нет ли песня хитом, даже если она навевает популярные образы и мелодии. Никакие преднамеренные попытки оказать влияние на подсознание пока не принесли существенных результатов. Похоже, что коллективное подсознание сохраняет свою автономность в той же мере, что и индивидуальное.

Иногда, чтобы выразить свою цель, подсознание может использовать мотив из нашего внешнего мира, создавая таким образом впечатление, что оно под­верглось его влиянию. Например, мне неоднократно встречались сновидения современных людей, в которых говорится о Берлине. В их снах Берлин высту­пает в качестве символа психически слабой точки — опасного места, — в силу этого располагающего Самость к появлению. Это место является точкой, где сновидца раздирают конфликты и где он мог бы, следовательно, объединить внутренние противоположности. Я также столкнулась с необычно большим чис­лом упоминаний в сновидениях кинофильма "Хиросима, любовь моя". Большин­ство этих снов выражало идею, что двое героев — возлюбленных должны объе­диниться (что символизирует союз внутренних противоположностей), а не то произойдет атомный взрыв (символ полной диссоциации, эквивалент безумия).

Иногда, в случаях особенно навязчивого воздействия на аудиторию, манипу­ляторы общественным мнением могут добиться временного успеха. Но здесь лишь подавлены подлинные подсознательные реакции. А как коллективное, так и индивидуальное подавление приводит к одному и тому же результату — не­врастенической диссоциации и психическим расстройствам. Любые попытки подавить реакции подсознания в конечном счете обречены на провал, по­скольку в своей основе они антагоничны природе инстинктов.

Исследования стадного поведения высших животных показывают, что малые группы примерно из пяти десятков особей являются оптимальными для жизни как отдельного животного, так и их группы. Человек, похоже, не является иск­лючением в этом отношении. Его физическое, духовное, психическое здоровье и — чего не встретишь у зверей — культурная деятельность ярче расцветают в коллективе именно такой численности. Насколько мы разобрались до сих пор в процессе индивидуации, Самость явно стремится к созданию таких малых групп, образуя в то же время четко определенные эмоциональные связи между отдельными индивидуумами и ощущение общности с другими людьми. Только когда эти связи созданы Самостью, можно быть уверенным, что зависть, ре­вность, конкуренция и все виды негативных проекций не разорвут такую груп­пу. Таким образом, безоговорочное следование собственному процессу инди­видуации вызывает также и оптимальную социальную адаптацию.

Это, конечно, не означает, что в таком случае исчезнут столкновения мне­ний, конфликты обязательств или разногласия относительно "правильности" чего-либо: главное при их возникновении — воздерживаться от спонтанного реагирования и прислушиваться к внутреннему голосу, чтобы поступить так, как хочет Самость. Фанатическая политическая деятельность (но не выполне­ние необходимых обязанностей), судя во всему, мало совместима с индивидуацией.

 Один мужчина, целиком посвятивший себя освобождению своей страны от иностранной оккупации, видел следующий сон:

"С группой моих друзей-патриотов я поднимаюсь по лестнице на чердак музея, где имеется черный зал, выглядящий как каюта корабля. Дама средних лет солид­ной наружности открывает дверь. Ее имя N.. и она дочь N. (N. был знаменитым национальным героем страны сновидца, предпринявшим несколько столетий на­зад попытку ее освобождения. Его можно сравнить с Жанной д'Арк или Вильгель­мом Теллем. В действительности N. не имел детей.— М.-Л. фон Франц). В зале мы увидели портреты двух дам-аристократок, одетых в красочные парчовые платья. Когда мисс N. начала рассказывать нам об этих картинах, они внезапно ожили. Сначала заморгали, задвигались глаза, затем показалось, что портреты дышат. Удивленные, все направились в лекционный зал, где мисс N. обещала рассказать об этом явлении. Она объяснила, что ее интуиция и чувство позволили этим портретам ожить. Но один из присутствующих возмутился и сказал, что мисс N сошла с ума, а некоторые даже покинули лекционный зал".

Важной чертой этого сновидения является то, что фигура анимы — мисс N. является лишь творением сна. Имя ее, однако, совпадает с именем знаменитого национального героя-освободителя. (Как если бы она была, например, Вильгельминой Телль —дочерью Вильгельма Телля). Через подсказку, содержащуюся в ее имени, подсознание указывает, что в наше время сновидцу не следует пытаться — как в далеком прошлом N. — освобождать свою страну внешним путем. Сейчас, говорит сон, освобождение совершается анимой (душой сновид­ца) путем возрождения к жизни образов подсознания,

Тот факт, что зал на чердаке музея выглядит отчасти как каюта корабля, окрашенная в черный цвет, имеет глубокий смысл. Черный цвет намекает на темноту, ночь, обращенность вовнутрь, и если зал — каюта, тогда и музей в каком-то смысле корабль. Это предполагает, что когда материк коллективного сознания будет затоплен подсознанием и варварством, этот музей-корабль, на­полненный живыми образами, может превратиться в спасительный ковчег, ко­торый доставит поднявшихся на его борт на другой духовный берег. Портреты, висящие в музее, являются мертвыми образами прошлого, и часто все образы подсознания таковы для нас, пока мы не откроем, что они живы и значимы. Когда анима, в присущей ей роли духовного путеводителя, созерцает образы, вступая с ними в интуитивный и эмоциональный контакт, они оживают.

Возмущенные люди в сновидении представляют ту сторону личности сно­видца, что находится под влиянием коллективных мнений и препятствует оживлению образов психики, не веря в них. Это сопротивление воздействию подсознания можно сформулировать примерно так "А что, если на нас начнут сбрасывать атомные бомбы? Никакое прозрение тогда не поможет!"

Эта сопротивляющаяся сторона личности не способна освободиться от сте­реотипов мышления и экстравертных рациональных предрассудков. Сновиде­ние, однако, показывает, что в наше время подлинное освобождение может начаться лишь с психологической трансформации. С какой целью освобождать страну, если при этом у вас нет осмысленной цели жизни — цели, ради кото­рой стоит быть свободным? Если человек не видит смысла в своей жизни, то не имеет значения, ведет ли он пустую жизнь при коммунистическом или капиталистическом режиме. Свобода имеет смысл, только если можно исполь­зовать ее для создания чего-то значимого. Вот почему определить для себя смысл жизни первостепенно важно для личности. Отсюда следует, что индивидуация должна являться первоочередной задачей человека.

Попытки влиять на общественное мнение через газеты, радио, телевидение и рекламу строятся на двух факторах. С одной стороны, они опираются на механизмы отбора, выявляющие тенденции бытующих мнений или желаний, то есть коллективных настроений. С другой стороны, они отражают предрас­судки, проекции и подсознательные комплексы (главным образом, комплекс силы) тех, кто манипулирует общественным мнением. Но статистика не может быть справедлива к индивидууму. Если в груде камней средняя окружность одного составляет пять сантиметров, то реально совпадает с этой цифрой весьма малое их количество.

Очевидно, что второй фактор не может создать ничего позитивного. Посвя­тивший себя индивидуации обретает эффект позитивного воздействия на ок­ружающих. Будто искра проскакивает от одного человека к другому. Обычно это случается непреднамеренно и зачастую происходит без слов. Именно на этот внутренний путь мисс N. стремилась направить сновидца.

Почти все религиозные системы мира содержат символы, олицетворяющие процесс индивидуации или, по меньшей мере, определенные его стадии. В христианских странах Самость проецируется, как отмечалось выше, на второго Адама — Христа, на Востоке соответствующими фигурами являются Кришна и Будда. У подлинно верующих людей психорегуляция находится под воздейст­вием религиозных символов, которые зачастую оказываются даже основой их сновидений. Например, когда покойный папа Пий XII провозгласил энциклику об Успении Марии, одной женщине-католичке приснилось, что она католиче­ская священнослужительница. Похоже, что ее подсознание развило известную догму следующим образом: "Если Мария сейчас почти богиня, она должна иметь священнослужительниц". Другая женщина-католичка, которой не нрави­лись некоторые мелкие, внешние аспекты ее веры, увидела во сне, что церковь в ее родном городе снесена и перестроена. Но дарохранительницу с освящен­ным ангелом и статую Девы Марии должны были перевезти из старой церкви в новую. Этот сон показал ей, что некоторые рукотворные символы ее веры нуждаются в обновлении, но основные символы — воплотившийся бог и бого­матерь Дева Мария — переживут перемены.

Такие сновидения демонстрируют живой интерес, который проявляет подсоз­нание к осознанным религиозным представлениям индивидуума. Это ставит вопрос о том, возможно ли выявить общую закономерность в религиозных сно­видениях современных людей. В проявлениях подсознания, обнаруженных в со­временной христианской культуре — как протестантской, так и католической, — Юнг не раз замечал действие подсознательного стремления дополнить нашу триипостасную формулу верховного божества четвертым элементом, воплоща­ющим, судя по всему, женское, темное и даже злое начало. В действительности этот четвертый элемент всегда присутствовал в сфере наших религиозных пред­ставлений, но был отделен от образа бога, став его противоположностью в виде самой материи (или властелина материи—дьявола). Похоже, что в настоящее время подсознание стремится объединить эти крайности, от разделения кото­рых свет становится слишком ярким, а темнота слишком мрачной. Естественно, что центральный символ религии — образ верховного божества — наиболее подвержен воздействию подсознательных стремлений к преобразованиям.

Один тибетский настоятель однажды сказал Юнгу, что наиболее впечатляю­щие мандалы в Тибете создавались воображением или направленной фанта­зией, когда психологическое равновесие медитирующей группы было наруше­но, или когда какая-то мысль не могла быть изображена по причине ее отсут­ствия в священной доктрине и, следовательно, ее надо было сначала найти. Эти соображения проясняют два основополагающих и в равной степени важ­ных аспекта символизма мандалы. Мандала служит консервативной цели вос­становлению прежде существовавшего порядка. Но она также служит и созида­тельной цели придания выразительности и формы чему-то еще не существую­щему, чему-то новому и уникальному. Второй аспект является, быть может, еще более важным, чем первый, но не противоречит ему, потому что в большинст­ве случаев то, что восстанавливает старый порядок, одновременно содержит в себе некоторые элементы нового. В новом же порядке прежняя структура под­нимается на более высокий уровень. Процесс подобен восходящей спирали, которая растет вверх, одновременно проходя снова и снова ту же точку.

Вот картина, нарисованная одной простой женщиной, выросшей в проте­стантском окружении, где мандала изображена в форме спирали. Эта женщина получила во сне приказ нарисовать верховное божество. Позднее (также во сне) она увидела его в книге, причем не полностью, а лишь развевающиеся складки его ризы, сочетание света и тени которых составляло захватывающее зрелище, особенно на фоне неподвижной спирали на темно-синем небе. Зача­рованная ризой и спиралью, сновидица не рассмотрела другие фигуры на скалах. Проснувшись, она задумалась, чем являлись эти священные фигуры, и внезапно поняла, что это был сам Бог. Это вызвало у нее глубокое потрясение, продолжавшееся долгое время. Обычно Святой Дух изображается в христиан­ском искусстве как огненное колесо или голубь, но в данном случае он явился в виде спирали. Это новая мысль, еще не попавшая в доктрину, но спонтанно возникшая в подсознании. То, что Святой Дух является силой, формирующей и углубляющей наш религиозный опыт, — это, конечно, не новая идея; новым является его символическое изображение в виде спирали.

По мотивам своего следующего сна эта женщина тоже нарисовала картину, на которой она и ее позитивный анимус стоят, глядя на Иерусалим в тот момент, когда на город, затмевая его, опускается крыло сатаны. Сатанинское крыло сильно напомнило ей развевающуюся ризу Господа из первого сна. Но в первом случае действие происходит где-то наверху, на небесах и среди скал, через которые проходит страшный разлом. Развевающаяся риза представляет попытку достичь Христа, находящегося справа, что не вполне удается. На вто­рой картине та же сцена подана снизу — с человеческого угла зрения. При взгляде сверху видно, что движется и расширяется часть Бога, над которой возвышается спираль, как символ потенциального будущего развития. Но при взгляде с земли, с высоты человеческого роста, тот же самый предмет в воздухе оказывается темным, зловещим крылом дьявола.

В жизни сновидицы эти две картины стали реальностью (как именно, не представляет для нас интереса), но они, несомненно, содержат также значение, выходящее за рамки личного. Не исключено, что они предрекают погружение христианского мира в божественную темноту, содержащую, однако, возмож­ность дальнейшего развития. Поскольку ось спирали движется не вверх, а на задний план картины, это развитие приведет не к большим духовным высотам и не вниз — к царству материи, а к другому измерению — возможно, к тому, что стоит за этими божественными персонажами. А это означает к подсознанию.

Когда из подсознания индивидуума выходят религиозные символы, несколь­ко отличающиеся от известных, это часто вызывает опасение, что они могут негативно повлиять на официально признанные религиозные символы или даже привести к обмирщению некоторых из них. Эти опасения побуждают многих людей отвергать аналитическую психологию и подсознание в целом.

Анализируя это неприятное с психологической точки зрения явление, необ­ходимо отметить, что по отношению к религии людей можно разделить на три типа. К первому типу относятся те, кто еще искренне верит своим религиозным учениям, какими бы они ни были. Для таких людей эти символы и доктрины настолько хорошо "созвучны" их глубоко личным чувствам, что серьезные со­мнения не имеют шансов проникнуть в их сознание. Это бывает, когда созна­тельные убеждения и подсознательная их основа находятся в относительной гармонии. Люди этого типа могут позволить себе рассматривать новые психо­логические открытия и факты без предрассудков и не боясь утратить веру. Даже если в их сновидениях появятся некоторые относительно неортодоксальные де­тали, они могут быть интегрированы в их общее мировоззрение.

Второй тип состоит из людей, полностью утративших веру и заменивших ее абсолютно сознательными, рациональными представлениями. Для этих людей глубинная психология просто означает введение в только что открытые обла­сти психики. Поэтому они спокойно могут начать новое приключение и за­няться исследованием своих сновидений для проверки их правдивости.

Существует также третья группа людей, часть личности которых отказывает­ся верить религиозным традициям, однако вера не покидает их полностью. Французский философ Вольтер — прекрасный пример. Он яростно нападал на католическую церковь (ecrasez 1'infame) ("уничтожьте гадину!" (франц) — стандартное окончание писем Вольтера к энцикло­педистам о религии и церкви. (Прим.ред.)), рационально аргументируя каждый выпад, но на предсмертном одре, говорят, попросил соборования. Правда это или нет, но его разум был определенно разумом атеиста, тогда как его чувства и эмоции были, по всей видимости, ортодоксально католическими. Такие люди напоминают человека, зажатого дверью автобуса. Он не может ни войти, ни выйти. Вероятно, сновидения таких людей могли бы помочь им сделать выбор, но обычно им бывает очень сложно повернуться лицом к подсознанию, пото­му что они и сами до конца не знают своих мыслей и желаний. Решение, принимать ли всерьез подсознание, зависит в конечном счете от мужества и цельности конкретной личности.

Непростое положение людей, оказавшихся на ничейной полосе между двумя состояниями разума, вызвано отчасти тем фактом, что все официальные рели­гиозные учения принадлежат в действительности коллективному сознанию (названному Фрейдом "супер-эго"), хотя когда-то давным-давно они возникли из подсознания. Эту точку зрения оспаривают многие теологи и историки религии. Они предпочитают считать, что начало было положено неким "откро­вением". В течение многих лет я вела поиски свидетельств, которые бы под­твердили юнгианский подход к этой проблеме, но найти такие доказательства оказалось весьма нелегко, поскольку большинство ритуалов настолько стары, что проследить их истоки невозможно. Однако ниже приводимый пример дает, как мне представляется, очень важную подсказку.

Черный Лось — знахарь племени огалала сиу (умерший совсем недавно) описал в своей автобиографии, названной "Говорит Черный Лось", что, когда ему было девять лет, он серьезно заболел и, находясь в коматозном состоянии, имел потрясающее видение. Он увидел четыре табуна прекрасных лошадей, приближающихся с четырех сторон света, а затем, сидя на облаке, повстречал­ся с шестью дедами, которые были духами предков этого племени, "дедами всего мира". Они вручили ему шесть символических предметов для лечения его народа и указали новый жизненный путь. Но с шестнадцати лет у него вдруг стал появляться животный страх перед каждой грозой—ему слышалось, что "обитатели грома" призывают "поспешить". Это напоминало ему громоподоб­ный топот, раздававшийся при приближении лошадей во время детского виде­ния. Один старый знахарь разъяснил ему, что его страх возникает потому, что он держит свое видение внутри себя, и сказал, что надо рассказать о нем соплеменникам. Черный Лось так и поступил, позднее он вместе с племенем оформил это видение в ритуал, использовав для этого настоящих лошадей. После исполнения действа не только сам Черный Лось, но и многие другие индейцы почувствовали значительное облегчение. Некоторые из них даже из­лечились от болезней. Черный Лось сказал: "После ритуального танца даже лошади кажутся здоровее и счастливее".

Этот ритуал исчез, потому что и племя вскоре было полностью уничтожено. Но в другом месте сохранился другой сходный ритуал. Несколько эскимосских племен, обитающих возле реки Колвилл на Аляске, объясняют происхождение их праздника орла следующим образом:

"Молодой охотник застрелил необыкновенного орла и был настолько поражен красотой мертвой птицы, что сделал из нес чучело и стал почитать его как фетиш, принося ему жертвоприношения. Однажды, когда охотник удалился во время охоты в глубь материка, рядом с ним вдруг появились два птицеподобных человека и, сказав, что они «посланцы», повели его в страну орлов. Там он услы­шал глухой барабанный шум, и посланцы объяснили, что это бьется сердце мате­ри погибшего орла. Затем перед охотником появилась женщина в черном. Она попросила организовать праздник орла в его племени в честь ее мертвого сына. Затем люди-орлы показали, как это сделать. После этого охотник внезапно ока­зался на том месте, где повстречал посланцев, в совершенно изможденном состо­янии. Вернувшись домой, он научил соплеменников, как провести большой праз­дник орла, который с тех пор они устраивают регулярно, соблюдая обычай".

 Из этих примеров видно, что ритуал или религиозный обычай может возник­нуть непосредственно из подсознательного откровения, испытанного отдельным индивидуумом. Из этих индивидуальных начинаний в группах, объединенных об­щей культурой, развивается разнообразная религиозная деятельность, пронизыва­ющая всю жизнь общества. На протяжении длительного процесса эволюции пер­воначальное переживание под воздействием слов и действий преобразуется, при­украшивается и приобретает все более и более отточенную форму. К сожалению, у этого процесса кристаллизации есть серьезный недостаток Все большее число людей не имеет личного опыта первоначального переживания и может лишь ве­рить рассказам о нем учителей и старших. Большинство поэтому не представляет ощущений человека, пережившего подобный опыт. Религиозные традиции в их со­временном виде, сложившемся в результате многовековой шлифовки, часто отвер­гают дальнейшие творческие изменения, приносимые подсознанием. Теологи иногда даже защищают "истинные" религиозные символы и символические докт­рины от вновь открываемых подсознанием религиозных впечатлений, отказывая психике в творческой функции. При этом забывается, что ценности, за которые они борются, обязаны своим возникновением той же самой функции. Без челове­ческой психики, воспринимающей божественные вдохновения и воспроизводя­щей их в словах или в формах искусства, ни один религиозный символ никогда не стал бы реальностью нашей жизни. (Вспомним лишь о пророках и евангелистах!).

Если же кто-нибудь возразит, что религиозная реальность существует сама по себе, независимо от нашей психики, я могу лишь ответить такому человеку вопросом: "Кто говорит об этом, если не человеческая психика?" Что бы мы ни говорили, нам никогда не избавиться от существования психики, потому что мы находимся внутри нее, и она является единственным средством, через ко­торое мы можем воспринимать реальность.

Таким образом, недавнее открытие подсознания развеивает навсегда иллю­зию, так лелеемую некоторыми, будто человек может познать духовную реаль­ность как таковую. В современной физике принцип "недетерминированности" Гейзенберга развеял заблуждение о том, что мы можем представить абсолютную физическую реальность. Открытие подсознания, однако, компенсирует потерю. любимых иллюзий, распахивая перед нами необъятное и неизведанное поле деятельности, предоставляющее странным образом возможность и для объек­тивных научных исследований, и для индивидуальных этических дерзаний.

К сожалению, как я отмечала в самом начале, практически невозможно пе­редать всю реальность переживаемых ощущений в этой новой сфере. Многое здесь уникально и частично поддается выражению лишь словами. Также рассе­ивается иллюзия того, что человек может полностью понять другого человека и посоветовать ему, что для него оптимально. Впрочем, это компенсируется функцией Самости, тайно способствующей взаимному притяжению людей, внутренне близких друг другу.

Интеллектуальная болтовня сменяется, таким образом, исполненными смысла событиями, реально происходящими в нашей психике. Следовательно, серьез­ное вхождение в процесс индивидуации раскрытым выше способом означает для личности совершенно новое, отличное от прежнего отношение к жизни. Для ученых это означает еще и новый научный подход к внешним фактам. Как это скажется на человеческих знаниях и на общественной жизни людей, невоз­можно предсказать. Но для меня кажется очевидным, что открытие д-ром Юнгом процесса индивидуации — это факт, с которым будущие поколения должны будут считаться, если захотят избежать сползания к застою и деградации.


 

4 Символы в изобразительном искусстве

Аниэла Яффе

 

Священные символы: камни и животные

История символов показывает, что символическое значение может присутство­вать в чем угодно: в природных объектах (камнях, растениях, животных, людях, горах и долинах, в солнце и луне, в ветре, воде, огне) или в произведенных человеком вещах (домах, судах, автомобилях) и даже в абстрактных формах (числах, треугольнике, квадрате, круге). Фактически весь космос является по­тенциальным символом.

Человек предрасположен к созданию символов, поэтому он неосознанно преобразует в них объекты и формы, тем самым повышая психологический заряд последних и используя их в религии и в изобразительном искусстве. Взаимопереплетающаяся история религии и искусства, уходящая своими кор­нями в доисторические времена — это хранилище наиболее важных символов наших предков. Даже в наше время, как свидетельствует современная живопись и скульптура, взаимосвязь религии и искусства продолжает сохраняться.

Я хотела бы начать обсуждение темы "Символы в изобразительном искусст­ве" с разбора нескольких из них, повсеместно представлявшихся человеку свя­щенными или таинственными. Затем будет рассмотрен феномен искусства XX века, которое само по себе является символом, отражающим психологиче­ское состояние современного мира.

Для иллюстрации природы и характера использования символов в искусстве различных эпох я отобрала три повторяющихся образа: камня, животного и круга, — каждый из которых имеет устойчивое психологическое значение как в самых ранних проявлениях человеческого сознания, так и в самых изощрен­ных проявлениях искусства XX века.

Мы знаем, что в древних, первобытных обществах даже необработанные камни имели глубоко символическое значение. Они часто считались местами обитания духов или богов и применялись в первобытных культурах в качестве надгробных памятников, пограничных столбов или объектов религиозного по­клонения. Такое использование позволяет рассматривать их как первичную форму скульптуры и первую попытку придать камню большую выразитель­ность, чем та, что определена ему волей случая или прихотью природы.

Описание сна Иакова в Ветхом завете представляет собой типичный пример того, как тысячелетия тому назад человек мог считать, что живое божество или божественный дух пребывают в камне, тем самым превращая его в символ:

"Иаков... пошел в Харран. И пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божий восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, я дам тебе и потомству твоему... Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные. И встал Иаков рано утром, и взял камень, кото­рый он положил себе изголовьем, и поставил его памятником; и возлил елей на верх его. И нарек имя месту тому: Вефиль" (кн. Быт. 28,10).

Для Иакова камень был составной частью откровения. Он был посредником между ним и богом.

Во многих первобытных каменных святилищах божество представлено не одним камнем, а множеством необработанных камней, расставленных в опре­деленном порядке. (Известны геометрические узоры из камней в Бретани и каменное кольцо Стоунхеджа). Аранжировки из грубых натуральных камней (каменные сады) также играют важную роль в культуре дзен-буддизма. Их рас­положение не составляет какой-либо геометрической фигуры и выглядит со­вершенно случайным. Тем не менее оно воплощает утонченнейшую одухотво­ренность.

С очень ранних времен люди пытались выразить то, что считали душой или духом камня, придавая ему определенную форму. Во многих случаях эта форма более или менее точно повторяла человеческие черты. Таковы древние менги­ры—каменные столбы с грубо намеченными лицами, гермы, вышедшие из пограничных столбов Древней Греции, а также множество каменных идолов, имеющих человеческий облик. Придание камню черт живых существ следует понимать как проецирование на него подсознания того или иного человека.

Первобытная тенденция придавать камню лишь намек на человеческую фи­гуру, сохраняя большую часть его природной формы, наблюдается и в совре­менной скульптуре. Многие скульпторы стремятся добиться такого результата, чтобы камень "заговорил", то есть чтобы его форма это сделала сама за себя. Таковы работы швейцарца Ганса Ашбахера, американца Джеймса Розати и вы­ходца из Германии Макса Эрнста. В письме из Малойи Эрнст писал: "Альберто (швейцарский художник Джакометти) и я увлечены созданием скульптур. Мы работаем с гранитными валунами, большими и малыми, из морен ледника Форно. Чудесно отполированные временем, морозом и погодой, они сами по себе фантастически прекрасны. Ни одна человеческая рука не могла бы сде­лать этого. Почему бы нам не оставить кропотливый труд стихиям, а самим заняться начертанием на них рун нашей собственной тайны?"

Эрнст не объясняет, что за "тайну" он имел в виду. Чуть ниже в этой главе я попробую показать, что "тайны" современных художников не очень отлича­ются от тайн старинных мастеров, которые были знакомы с "духом камня".

Акцентирование этого "духа" во многих образцах скульптуры указывает на зыбкость невидимой границы между религией и искусством. Иногда бывает даже невозможно отделить одно от другого. Подобная же двойственность при­суща и другому древнейшему символу — образу животного.

Первые изображения животных датируются ледниковым периодом (то есть 60-10 тысячелетием до н. э.). Они были обнаружены на стенах пещер во Фран­ции и Испании в конце прошлого столетия. Но лишь в начале нынешнего столетия археологи пришли к пониманию их исключительной важности и начали исследовать их значение. Эти исследования открыли бесконечно дале­кую доисторическую культуру, о существовании которой никто даже не дога­дывался. Даже в наши дни в пещерах, где есть наскальные надписи и рисунки, кажется, будто воздух пропитан тайной и волшебством. По словам немецкого историка-искусствоведа Герберта Куна, жители районов Африки, Испании, Франции и Скандинавии, где были обнаружены такие рисунки, никогда не приближаются к пещерам. Их удерживает религиозный страх или боязнь ду­хов, обитающих среди скал и рисунков. До сих пор кочевники в Северной Африке совершают жертвоприношения, проходя перед древними наскальными изображениями. В XV веке Папа Каликстус II запретил религиозные церемо­нии в "пещере с рисунками лошади". Неизвестно, какую из пещер он имел в виду, но это, несомненно, была одна из пещер ледниковой эпохи, в которой имелись рисунки животных. Все это подтверждает, что пещеры и скалы с изображениями животных всегда инстинктивно воспринимались как места религиозного поклонения, каковыми они и были первоначально. Таким образом, дух этих мест сохраняется веками.

В ряде пещер современный посетитель должен пройти через множество низких, мрачных и унылых переходов, прежде чем достигнет точки, в которой ему внезапно откроются разрисованные "залы". Такой трудный доступ, вероят­но, выражает желание первобытных людей скрыть от чужих глаз все, что на­ходилось и происходило в пещерах. Вид рисунков на стене, неожиданно от­крывающийся после трудного и устрашающего продвижения, производил, оче­видно, ошеломляющее впечатление на первобытного человека.

Почти все известные наскальные рисунки эпохи палеолита изображают жи­вотных, движения и позы которых взяты с натуры и выполнены с большим художественным мастерством. Однако многие детали свидетельствуют, что ри­сунки предназначались для цели более важной, чем натуралистическое воспро­изведение. Кун пишет. "Странно, что многие из первобытных рисунков исполь­зовались в качестве мишеней. В пещере Монтеспан имеется вырезанное на камне изображение лошади, загоняемой в западню. Оно испещрено следами метательных предметов. А в глиняном изваянии медведя в той же самой пеще­ре имеется сорок два отверстия".

Эти картины напоминают охотничью магию, подобную той, что практикует­ся и поныне охотничьими племенами в Африке. Нарисованное животное вы­полняет роль "двойника". Символически убивая его, охотники пытаются пред­восхитить и гарантировать удачу в реальной охоте. Этот вид симпатической магии исходит из реальности двойника, изображенного на картине: что про­исходит на картине, произойдет и в реальности. Психологическая подоплека такого подхода заключается в сопряжении живого существа с его изображени­ем, которое рассматривается как душа этого существа. (В этом заключается одна из причин, почему большинство дикарей из первобытных племен, сохра­нившихся в наши дни, избегают фотографирования).

Другие наскальные рисунки использовались, видимо, для магических обря­дов, связанных с плодородием. На них животные изображаются в момент со­вокупления. Таков, например, рисунок самца и самки бизонов в пещере Тук-ло-Дюбер во Франции. Таким образом, реалистическое изображение животных, обогащенное магическим обрядом, приобрело символическое значение, став символом жизненной силы животного.

Самыми интересными персонажами наскальной живописи являются изобра­жения получеловеческих существ, нарядившихся зверьми, встречающиеся ря­дом с изображениями животных. В пещере Труа Фрер во Франции изображен завернувшийся в шкуру мужчина, который играет на примитивной флейте, словно стремясь заворожить зверей вокруг. В той же пещере имеется рисунок с изображением танцующего человеческого существа с рогами, лошадиной го­ловой и медвежьими лапами. Эта фигура, возвышающаяся над скоплением зверья, является, без сомнения, "звериным богом".

Обычаи и традиции некоторых африканских племен, не перешагнувших до сих пор первобытную стадию развития, могут пролить свет на значение этих таинственных и несомненно символических существ. В обрядах посвящения, тайных обществах и даже в монархических институтах этих народностей час­то играют важную роль звери и лица, переодетые ими. Король и вождь также представляется животным — обычно львом или леопардом. Следы этого обычая до сих пор сохранились в титуле императора Эфиопии Хайле Селассия ("Лев Иуды") или в почетном титуле доктора Хастингса Банда ("Лев Ньясаленда").

Чем древнее изучаемое общество, чем примитивнее оно и ближе к природе, тем буквальное следует воспринимать такие титулы. Вождь первобытного пле­мени не только наряжается животным, когда во время обряда посвящения во взрослые переодевается в звериные шкуры, но он и является для соплеменни­ков этим животным. Более того, он является для них духом животного, устра­шающим демоном, совершающим ритуал обрезания. В такие моменты он воп­лощает или представляет предка племени и, следовательно, главное божество — тотемное животное этого племени. Таким образом, мы, очевидно, не совершим большой ошибки, если сочтем танцующего зверя-человека, изображенного в пещере Труа Фрер, вождем, который нарядился животным-демоном.

С течением времени полное переодевание было заменено использованием масок животных и демонов. Первобытные люди вкладывали все свое художе­ственное мастерство в изготовление таких масок, и многие из них до сих пор остаются непревзойдёнными по своей выразительности. Они часто являются объектами такого же почитания, как сам бог или демон. Маски животных являются важной составной частью фольклора многих современных стран, например Швейцарии и Японии. Величественная экспрессия масок—важней­ший атрибут популярных по сей день в Японии постановок японского театра древней драмы Но. Символическая функция маски та же, что у первоначально­го одевания животным. Индивидуальные человеческие черты ряженого скрыты, но вместо них носитель звериного наряда обретает достоинство и красоту (как, впрочем, и устрашающее выражение) животного-демона. В психологиче­ских терминах можно сказать, что маска преобразует ее носителя в архетипический образ.

Исполнение танца, первоначально лишь завершающее перевоплощение в животное соответствующими движениями и жестами, по всей видимости, лишь дополняло обряды посвящения и другие ритуалы. Танец, можно сказать, испол­нялся демонами в честь демона. В мягкой глине пещеры Тук-ло-Дюбер Герберт Кун обнаружил отпечатки ног вокруг изображений животных. Они свидетель­ствуют, что танцы были составной частью обрядов уже в ледниковый период. Кун писал: "Видны были только отпечатки пяток. Танцоры двигались, как би­зоны. Они исполняли танец бизона, чтобы те размножались, чтобы их пого­ловье росло и чтобы множилась добыча охотников".

В первой и вступительной главе этой книги д-р Юнг отметил тесную связь, доходящую до отождествления, между туземцем и его тотемным животным (или "лесной душой"). Существуют специальные церемонии, инициирующие эту связь, например ритуалы посвящения для мальчиков. Мальчик вступает в обладание своей животной душой и одновременно приносит в жертву свое собственное животное бытие путем обрезания. Этот двойной процесс позволя­ет ему вступить в тотемный клан и, одновременно, — в связь со своим тотем­ным животным. Более того, он становится мужчиной, а в более широком смыс­ле—человеком вообще.

Жители восточного побережья Африки считают необрезанных мальчиков животными. Такие мальчики не обрели душу тотема, поскольку не принесли в жертву свое животное начало. Другими словами, так как ни человеческая, ни животная стороны души не определились у не прошедших обрезание мальчи­ков и не осознаны ими, считается, что у них доминирует животное начало.

Животная сторона обычно символизирует изначально инстинктивную при­роду мужчины. Даже цивилизованные люди должны понимать силу своих ин­стинктивных влечений и свою беспомощность перед эмоциями, автономно возникающими в подсознании. Это еще более верно для первобытных людей,

чье сознание недостаточно развито и которые еще менее готовы противосто­ять эмоциональным порывам. В первой главе, там где д-р Юнг разбирает, как у человека развивалась способность осмысления происходящего, был приведен пример африканца, впавшего в ярость и убившего своего любимого сынишку. Когда этот человек пришел в себя, он был преисполнен горя и угрызений совести за содеянное. В данном случае из подсознания вырвался и проделал свою смертоносную работу негативный импульс, преодолевший волю созна­ния. Животное-демон - это крайне экспрессивный символ такого импульса. Четкость и конкретность символа дает человеку возможность относиться к нему как к представителю всепоглощающей силы в самом себе. Он боится ее и стремится умиротворить путем жертвоприношений и ритуалов.

Большое количество мифов связано с верховными животными, которых не­обходимо принести в жертву ради плодородия или даже ради сотворения ми­ра. Например, при заклании быка персидским богом солнца Митрой из его крови возникает земля со всем ее изобилием и плодородием. В христианской легенде о Святом Георгии, поражающем дракона, вновь проявляется первобыт­ный ритуал жертвенного убийства.

В религиях и в религиозном искусстве практически всех континентов име­ются случаи почитания богов в облике животных или наделения божеств ат­рибутами животных Древние жители Вавилона перенесли своих богов на не­беса в виде знаков Зодиака: овна, быка, краба, льва, скорпиона, рыб и т.д Египтяне изображали богиню Хатор в образе женщины с коровьей головой, бога Амона — в образе мужчины с бараньей головой, а бога Тота — в образе человека с головой ибиса или в -виде павиана. Ганеша — индийский бог уда­чи — имеет человеческое тело и голову слона, бог Вишну изображается в обра­зе кабана, а бог Хануман — в образе обезьяны и т. д (Индусы, кстати, не ставят на первое место человека в иерархии живых существ: слон и лев стоят в ней выше человека).

Греческая мифология наполнена символикой, связанной с животным миром. Отец богов, Зевс, желая покорить сердце девы, обычно принимал обличье лебедя, быка или орла. В германской мифологии кот—священное животное богини Фрейи, тогда как кабан, ворон и лошадь являются представителями Водана.

Образы животных играют удивительно большую роль даже в христианстве Три евангелиста символизируются следующими животными: Святой Лука — бы­ком, Святой Марк — львом и Святой Иоанн — орлом, и лишь четвертый — Свя­той Матфей — изображается в виде либо просто мужчины, либо ангела. Сам Христос символически предстает в образе агнца божьего или рыбы, а также в образе змеи, вознесенной на крест, льва и, в редких случаях, единорога. Живо­тные атрибуты Христа показывают, что даже сыну Бога (высшая персонифика­ция человека) животное начало необходимо не менее, чем духовное. Мы чув­ствуем, что дочеловеческое, как и сверхчеловеческое, должно относиться к божественному; взаимосвязь этих двух сфер прекрасно символизируется рож­дественским сюжетом о младенце Христе в яслях среди ягнят.

Широкое распространение образов животных в религии и искусстве всех времен не просто акцентирует важность этого вида символов — оно показыва­ет, как важно для человека сделать инстинкты (составляющие психическое наполнение этой символики) составной частью своей жизни. Само по себе животное не является хорошим или плохим. Оно — часть природы и не может желать того, что не свойственно природе. Другими словами, оно повинуется своим инстинктам. Эти инстинкты часто кажутся нам загадочными, но у них имеется параллель в человеческой жизни: в основе человеческой натуры тоже лежит инстинкт.

Однако животное начало человека, обитающее в нем в качестве инстинктив­ной части психики, может стать опасным, будучи не понято и не включено в жизненный процесс. Человек—единственное существо, способное контроли­ровать свои инстинкты посредством силы воли. Вместе с тем, он способен также подавлять, искажать и ранить их. Но ведь любой зверь, говоря метафо­рически, более всего свиреп и опасен, когда ранен. Подавленные инстинкты могут подмять под себя человека и даже уничтожить его.

Известный всякому сон, когда кажется, будто вас преследует зверь, почти всегда указывает на оторванность инстинкта от сознания и на необходимость (или старание) ликвидировать этот разрыв, подключив инстинкты к общей работе. Чем опаснее поведение животного во сне, тем глубже в подсознании первобытно-инстинктивная часть души сновидца и тем насущнее ее осознание и включение в жизнь, чтобы не допустить непоправимых неприятностей.

Цивилизованному человеку угрожают подавленные и ущемленные инстинк­ты, первобытному же — бесконтрольные влечения. В обоих случаях подлинная природа "животного начала" искажается, и в обоих случаях необходимым ус­ловием целостной и полной жизни является приятие животной части души. Первобытный человек должен укротить в себе животное и превратить его в помощника, тогда как цивилизованный человек должен оздоровить в себе жи­вотное начало и подружиться с ним.

Другими авторами этой книги было рассмотрено значение символов камня и животных в сновидениях и мифах. Я же использовала их лишь в качестве общего примера по истории возникновения в искусстве, особенно религиоз­ном, неувядающих образов. Рассмотрим же аналогичным образом наиболее мощный и универсальный символ — круг.

 

Символ круга

Д-р М.-Л. фон Франц определила круг или сферу как символ Самости. Он выражает целостность психики во всех ее проявлениях, включая взаимоотно­шения между человеком и всей природой. Где бы ни появился символ круга: в примитивном культе солнца или в современной религии, в мифах или снах, в мандалах, нарисованных тибетскими монахами, в градостроительных планах городов или в сферических построениях древних астрономов, — он всегда ука­зывает на единственный наиболее существенный аспект жизни — ее абсолют­ную завершенность.

Один индийский миф о мироздании повествует, что бог Брахма, стоя на ог­ромном тысячелепестковом лотосе, охватывал взглядом сразу четыре стороны света. Такой четырехсторонний обзор с круга лотоса был своего рода предвари­тельной подготовкой, необходимым определением местоположения перед нача­лом работы по созданию мира.

Аналогичная история рассказывается и о Будде В момент его рождения с зем­ли поднялся цветок лотоса, Будда встал на него, чтобы обозревать пространство в десяти направлениях (в данном случае лотос был восьмилепестковый; Будда смотрел также вверх и вниз, что и дало в сумме десять направлений). Это симво­лическое описание одновременного всеохватывающего обзора было кратчай­шим способом показать, что Будда с самого рождения был уникальной лично­стью, которой на роду было написано стать просветленной. На его личность и дальнейшую жизнь уже легла печать завершенности.

Пространственную ориентацию, осуществляемую Брахмой и Буддой, можно рассматривать как символ потребности человека в психической ориентации. Че­тыре функции сознания, описанные д-ром Юнгом — мышление, осязание, инту­иция и ощущение, — дают человеку возможность воспринимать впечатления о мире, поступающие изнутри и извне. Именно посредством этих функций он по­стигает и накапливает свой опыт. Благодаря этим функциям он способен реаги­ровать. Наблюдение Брахмы за вселенной в четырех направлениях символизиру­ет необходимость для человека интеграции этих четырех функций. (В искусстве круг часто бывает восьмидольным. Это отражает такое взаимное наложение че­тырех функций сознания, при котором появляются еще четыре промежуточные функции, например мышление, дополненное осязанием или интуицией, или ося­зание, ведущее к ощущению).

В изобразительном искусстве Индии и Дальнего Востока четырех- или вось­мидольный круг обычно лежит в основе религиозных образов, являющихся ин­струментами медитации. Это особенно характерно для тибетского ламаизма, где богато разукрашенные мандалы играют важную роль. Как правило, они представ­ляют космос и его связь с божественными силами.

Однако большинство изображений для медитации на Востоке имеют чисто геометрическую структуру, которую называют "янтра". Помимо круга, самый рас­пространенный мотив янтры — это два пересекающихся треугольника, из кото­рых один расположен вершиной вверх, а другой вершиной вниз. Традиционно эта форма символизирует союз Шивы и Шакти — мужского и женского божеств, и часто встречается также в бесчисленных вариациях в скульптуре. В терминах психологической символики она выражает единство противоположностей — со­юз личного, переходящего мира эго с безличностным и вечным миром не-эго. В конечном счете этот союз является целью всех религий, фактически, это союз души с богом. Два взаимопересекающихся треугольника несут символическую нагрузку, сходную со значением более распространенной мандалы в форме кру­га. Они представляют целостность психики или Самость, для которой сознание и подсознание являются равно значимыми составными частями.

И составленные из треугольников янтры, и скульптуры, изображающие союз Шивы и Шакти, подчеркивают напряженность, существующую между двумя про­тивоположностями. Вот почему для них зачастую характерен ярко выраженный эротический и эмоциональный заряд, динамичность которого олицетворяет процесс создания или сотворения целостности. Тогда как четырех- или восьми­дольный круг символизирует целостность как таковую, как уже существующую реальность.

Абстрактный круг фигурирует также в картинах дзен-буддизма. Характеризуя картину "Круг" знаменитого дзен-буддистского священника Сангай, другой ху­дожник этого же течения писал: "В секте Дзен круг представляет озарение. Он символизирует совершенство человека".

Абстрактные мандалы были характерны также и для европейского христиан­ского искусства. Это замечательно подтверждают украшенные розами окна ка­федральных соборов, олицетворяющие человеческую Самость, перенесенную на космический план. (Космическая мандала в образе сияющей белой розы явилась в видении Данте). Можно рассматривать как мандалу нимбы Христа и христиан­ских святых на иконах. Во многих случаях нимб Христа разделен на четыре ча­сти, что напоминает о его страданиях как Сына Человеческого и смерти на кре­сте, и одновременно символизирует исключительную завершенность его лично­сти. На стенах древнеримских церквей иногда можно встретить абстрактные круглые фигуры. Возможно, их происхождение относится к языческим временам.

В не христианском искусстве такие круги называют "солнечными колесами". Они попадаются в наскальных изображениях эпохи неолита, то есть еще до изо­бретения колеса. Как отмечал Юнг, термин "солнечное колесо" отражает только внешний аспект изображения. Важнее, однако, было восприятие человеком ка­менной эпохи архетипического внутреннего образа, который он отображал в своих рисунках с той же добросовестностью, что и образы быков, газелей или диких лошадей.

В христианском искусстве можно обнаружить немало изображений мандалы. Например, нетрадиционное изображение Девы Марии в центре круглого дерева, символизирующего неопалимую купину. Наиболее распространенными мандалами в христианском искусстве являются те, где Христос изображен в окружении четырех евангелистов. Их прототипами являются древнеегипетские изображения бога Гора и его четырех сыновей.

В архитектуре мандала также играет важную роль, но ее часто не замечают. Она входит в план как мирских, так и культовых сооружений почти во всех ци­вилизациях. Она применялась в древнегреческом, средневековом и даже в совре­менном городском планировании. Классический пример этого мы находим в за­писях Плутарха об основании Рима.

Согласно Плутарху, Ромул послал за строителями из Этрурии, и те объяснили ему по священным канонам и писаным правилам все церемонии, которые необ­ходимо было соблюдать при строительстве так же, как и при исполнении мисте­рий. В первый день они вырыли круглую яму в том месте, где в настоящее время стоит Комиция, или здание Народного собрания; в эту яму они бросили симво­лические жертвоприношения из земных плодов. Затем каждый человек кинул ту­да щепотку земли из тех мест, где родился. Яму назвали "мундус" (что означает "космос"). Вокруг ямы Ромул с помощью плуга, в который запрягли быка и коро­ву, очертил границу города. В тех местах, где планировались ворота, плуг подни­мался и проходил над землей.

Город, основанный во время этой торжественной церемонии, имел форму кру­га. Однако древнее и известное описание Рима гласит, что он был "квадратным" городом — urbs quadrata. Согласно одной теории, пытающейся снять противоре­чие, значение слова "quadrata" следует понимать как "состоящий из четырех ча­стей", имея в виду, что круглый город был разделен на четыре части двумя главными уличными артериями, проходящими с севера на юг и с запада на восток, точка пересечения которых совпадала с описанным Плутархом "мундусом".

Согласно другой теории, это противоречие следует понимать символически, а именно как наглядное изображение математически неразрешимой задачи квад­ратуры круга, которой много занимались греки и которая сыграла в последую­щем значительную роль в алхимии. Довольно странно, что перед описанием це­ремонии очерчивания Ромулом круга при основании города Плутарх также на­зывает Рим "Roma quadrata" — "квадратным городом". Для него Рим был одновре­менно и кругом и квадратом.

В каждой из теорий фигурирует истинная мандала, и это увязывается с утвер­ждением Плутарха о том, что церемония закладки города сравнивалась этруска­ми с исполнением мистерий, то есть воспринималась как священный ритуал. Она имела более глубокий смыл, чем простое следование внешней форме. Благодаря планировке, в основе которой лежит мандала, город с его жителями возносится выше чисто мирской сферы. Это еще более подчеркивается тем фактом, что у города есть центр — "мундус", связывающий город с "другим миром" — обителью духов предков. ("Мундус" был накрыт большим камнем, называвшимся "камень души". В определенные дни камень отодвигали, и тогда, гласит предание, души мертвых поднимались из ямы).

Ряд средневековых городов был спланирован на основе мандалы и окружался по возможности круглой стеной. Рим, например, разделялся на кварталы двумя главными уличными магистралями, выходившими к четырем воротам. В месте пересечения этих улиц стоял храм или кафедральный собор. Концепция средне­векового города с его кварталами была вдохновлена образом Небесного Иеруса­лима (из Апокалипсиса). Его планировка была квадратной, а стены оснащались воротами — по три с каждой стороны. Однако в Иерусалиме не было храма в цен­тре, поскольку в этом священном городе Бог присутствовал повсюду. (Планиров­ка города в форме мандалы до сих пор не вышла из моды, о чем свидетельствует планировка столицы США).

Как в античную эпоху, так и до нее использование мандалы в плане городов при их закладке никогда не диктовалось соображениями эстетики или эконо­мичности. Речь шла о преображении города в упорядоченный космос, священное место, связанное своим центром с потусторонним миром. Подобное преображе­ние соответствовало жизненным ощущениям и потребностям верующего чело­века того времени.

Любое священное или мирское здание, имеющее в плане мандалу, является проекцией архетипического образа человеческого подсознания на внешний мир. Город, крепость и храм стали символами психической цельности и тем са­мым оказывают определенное воздействие на человека, пришедшего туда или проживающего там. (Вряд ли есть необходимость подчеркивать, что даже в архи­тектуре проецирование духовного содержания было чисто подсознательным процессом. "Такие вещи нельзя придумать, — писал д-р Юнг, — они вырастают вновь из забытых глубин, как результат ярчайшего озарения сознания и благо­роднейшего предчувствия духа, уникальным сплавом нынешнего сознания и многовекового опыта человечества").

Центральным символом христианского искусства является не мандала, а крест­или распятие. Вплоть до эпохи Каролингов обычной формой креста был равно­сторонний или греческий крест, что косвенно намекало на мандалу. Но с тече­нием времени центр креста перемещался вверх, пока крест не обрел привычную для наших дней латинскую форму — со стойкой и поперечиной. Это изменение важно потому, что оно соответствует внутреннему развитию христианства вплоть до расцвета средневековья. Попросту говоря, оно символизировало тен­денцию удаления средоточия человека и его веры от земной сферы и "вознесе­ния" их в духовную сферу. Эта тенденция происходит из стремления реализовать слова Христа: "Царство мое не от мира сего". Таким образом, земная жизнь, мир и тело человека были силами, которые необходимо было преодолеть. Тем самым надежды средневекового человека обращались к потустороннему миру, потому что обещанное праведникам свершение всех желаний виделось только в раю.

Это стремление достигло апогея в средние века и особенно в мистицизме того времени. Надежды на лучшую загробную жизнь находили отражение не только в смещении ввысь центра креста. Они проявлялись также в увеличении высоты готических соборов, которые, казалось, стремились бросить вызов за­кону тяготения. Их крестообразная планировка имела в основе удлиненный латинский крест, тогда как баптистерии с купелью в центре имели в плане истинную мандалу.

С наступлением Ренессанса, в человеческом мировоззрении стали происхо­дить революционные изменения. Движение "вверх" (достигшее апогея в позднем средневековье) пошло в обратном направлении: человек повернулся к земле. Он вновь открыл красоты природы и тела, совершил кругосветное путешествие и доказал, что земной шар имеет форму сферы. Законы механики и логики стали основами науки. Мир религиозных чувств, иррационального и мистического, иг­равший такую важную роль в средневековую эпоху, все больше и больше затме­вался триумфом логического мышления.

Аналогичным образом и искусство стало более реалистичным и чувственным. Оно порвало с религиозной тематикой, обязательной для средних веков, и охва­тило весь видимый мир. Оно преисполнилось многообразием земли, ее велико­лепием и ужасом, и стало тем, чем раньше было готическое искусство — настоя­щим символом духа эпохи. Следовательно, вряд ли можно считать случайной и перемену, происшедшую в церковном строительстве. Контрастом взмывающим ввысь готическим соборам стали строения сферического типа. Круг заменил ла­тинский крест. Однако перемена формы, что немаловажно для истории симво­лов, была вызвана эстетическими, а не религиозными причинами. Именно это является единственно возможным объяснением того факта, что центр таких сфе­рических храмов (самое "святое" место в церкви) обычно пуст, а алтарь находит­ся в нише стены вдали от центра храма. По этой причине их план нельзя при­знать соответствующим подлинной мандале. Важным исключением является со­бор Святого Петра в Риме, построенный по проектам Браманте и Микеланджело, алтарь которого расположен в центре. Правда, здесь возникает соблазн припи­сать это исключение гениальности архитекторов, ибо гений всегда и принадле­жит своей эпохе, и превосходит ее.

Несмотря на значительные перемены, принесенные Ренессансом в искусство, философию и науку, центральный символ христианства остался неизменным. Христос по-прежнему, как и в наши дни, изображался на латинском кресте. Это означало, что средоточие религиозного человека осталось зафиксировано на бо­лее высоком, более духовном плане, чем у земного человека, вернувшегося к при­роде. Таким образом у человека возник барьер между традиционной христиан­ской духовностью и его чисто рациональной или интеллектуальной манерой мыслить. С того времени эти две стороны современного человека так и не сое­динились. На протяжении столетий это разделение, несмотря на все большее проникновение в законы природы, постепенно расширялось и до сих пор рас­калывает психику христиан Запада.

Конечно, приведенный здесь краткий исторический обзор слишком упрощен. Более того, он не касается тайных религиозных движений вне христианства, принимавших во внимание в своих верованиях то, что обычно игнорировалось большинством христиан — проблему зла, хтонического (или земного) духа. Та­кие движения всегда были в меньшинстве и редко оказывали сколько-нибудь за­метное влияние на общие процессы. Для христианской духовности они являлись своего рода аккомпанементом в контрапункте, что и определяло их значение.

Наряду со многими сектами и движениями, возникшими примерно в 1000-м году нашей эры, важную роль сыграли исследователи-алхимики. Они превоз­носили тайны материи и ставили их в один ряд с тайнами "небесного" духа христианства. Целью их поисков была целостность человека, охватывающая дух и тело, и они изобрели тысячи имен и символов для нее. Одним из важ­нейших был символ "квадратуры круга", который является не чем иным, как истинной мандалой.

Алхимики не только описывали результаты своих исследований, но и создали множество картин, представляющих их сны и видения — символические изобра­жения, которые настолько же сложны, насколько загадочны Их вдохновляли темные стороны природы — зло, сны, духи земли. По форме их сочинения и кар­тины всегда были загадочными и нереальными — подобно снам. Великий фла­мандский художник XV столетия Иероним Босх — наиболее яркий представи­тель такого рода имажинистского искусства для нас.

Наряду с ними художники Ренессанса, работая в более привычной манере, так сказать, при свете дня, создавали замечательнейшие произведения сенсуального искусства. Их очарование землей и природой было настолько глубоко, что оно практически предопределило развитие изобразительного искусства на следую­щие пять столетий. Последними великими представителями сенсуального искус­ства, искусства преходящего момента, наполненного светом и воздушностью, бы­ли импрессионисты XIX века.

Здесь следует отличать две совершенно различные формы художественного творчества. Предпринималось много попыток охарактеризовать их. Недавно Гер­берт Кун, чьи работы о наскальных рисунках я уже упоминала, попробовал оп­ределить то, что он называет "имажинистским" и "сенсуальным" стилями в живо­писи. Сенсуальный стиль обычно непосредственно воспроизводит природу или избранный объект. Тогда как имажинистский стиль представляет фантазию или впечатление художника в нереалистической, сходной со сном, а иногда даже аб­страктной манере. Определения Куна настолько просты, что я с удовольствием пользуюсь здесь ими.

Зачатки имажинистского искусства рассеяны далеко в глубине веков. В Среди­земноморском бассейне его расцвет относится к третьему тысячелетию до на­шей эры. И только недавно стало ясно, что эти древние памятники искусства не свидетельствуют о некомпетентности или невежестве, а выражают вполне опре­деленные религиозные и духовные эмоции их создателей, которые особенно притягательны в наши дни, поскольку за последние полвека искусство еще раз прошло через период "имажинизма".

В наше время геометрический (или абстрактный) символ круга вновь стал иг­рать в живописи важную роль. Но за некоторыми исключениями его традицион­ная форма претерпела существенную трансформацию, соответствующую недугу бытия современного человека. Круг не является больше единственной смысло­вой фигурой, охватывающей мир и доминирующей в картине. Иногда художник заменяет его доминирующее положение слабо организованной группой кругов. Иногда же круг рисуется асимметричным.

Пример асимметрии круга можно видеть в известных солнечных дисках фран­цузского художника Робера Делоне. А на одной из картин современного англий­ского художника Сери Ричардса, находящейся сейчас в коллекции д-ра Юнга, изображен совершенно асимметричный круг, причем далеко слева от него виден значительно меньший пустой круг.

На картине французского художника Анри Матисса "Натюрморт с вазой на­стурций" в центре изображена зеленая сфера на изгибающемся черном луче, ко­торый как будто вбирает в себя многочисленные круги листьев настурции. Сфера перекрывает собой прямоугольную фигуру, верхний левый угол которой свернут. Художественное совершенство картины заставляет забыть, что в прошлой мане­ре живописи эти две геометрические фигуры (круг и квадрат) были бы непре­менно объединены, что передавало бы целую гамму мыслей и чувств. Если же не забывать об этом или задуматься о значении именно такого изображения, то воз­можны самые разные варианты толкования. Круг и квадрат, испокон веков обра­зовывавшие единое целое, на этой картине разъединены. Но оба они находятся там и касаются друг друга.

На картине русского художника Василия Кандинского, изображена группа раз­бросанных цветных мячей и кругов, которые напоминают плывущие мыльные пузыри. Они также тонко соотнесены с фоном — большим прямоугольником с двумя маленькими, почти квадратными прямоугольниками, содержащимися в нем. На другой его картине "Несколько кругов" изображена темная туча (а может быть, падающая птица?), которая также несет разбросанную группу ярких шаров или кругов.

Круги часто появляются в неожиданных сочетаниях на таинственных компо­зициях английского художника Пола Нэша. В первозданной уединенности пей­зажа, изображенного на картине "Случай на холмах", на правом переднем плане лежит мяч. Хотя это явно теннисный мяч, рисунок на его поверхности образует китайский иероглиф вечности "Тай-ги-ту". Таким образом уединенность обора­чивается новой стороной. Нечто подобное происходит в картине Нэша "Пейзаж из сна". Исчезая из виду, шары катятся в неохватную перспективу отражающегося в зеркале пейзажа с огромным солнцем, встающим над горизонтом. Другой шар лежит на переднем плане перед грубым квадратным зеркалом.

В своем рисунке "На грани понимания" швейцарский художник Пауль Клее по­мещает простое изображение сферы или круга сверху сложной структуры из ле­стниц и линий. Д-р Юнг отмечал, что истинный символ появляется лишь тогда, когда надо выразить нечто, не охватываемое мыслью, а лишь предугадываемое или ощущаемое. Это и показывает простая фигура, изображенная Клее.

Важно отметить, что квадрат, группа прямоугольников и квадратов или прямо­угольников и ромбов встречаются в современной живописи так же часто, как круг. Мастером гармонических, поистине музыкальных композиций с квадрата­ми является голландский художник Пит Мондриан. Как правило, во всех его кар­тинах нет настоящего центра, но они образуют строго упорядоченное единство почти в аскетической манере. Еще более распространенными являются картины других художников с изображением неправильных четырехэлементных компо­зиций или многочисленных прямоугольников, скомбинированных в более или менее увязанные группы.

Круг — это символ психики (даже Платон описывает психику как сферу). Квад­рат и нередко прямоугольник являются символами земной материи, тела и ре­альности. В большинстве произведений современного искусства связь между эти­ми двумя изначальными формами или вообще отсутствует, или слаба и случайна, Их разделение — это еще одно из символических свидетельств психического со­стояния человека XX столетия, душа которого утратила корни, и ей все больше угрожает опасность диссоциации. Даже современная международная ситуация (как отмечал д-р Юнг в своей вступительной главе) демонстрирует очевидность раскола: Запад и Восток разделены Железным занавесом.

Вместе с тем, нельзя не задуматься, почему в живописи так часто появляются квадрат и круг. Похоже, что существует непрерываемое психическое стремление довести до сознания людей основные ценности жизни, которые они символизи­руют. Более того, даже на некоторых из современных абстрактных картин (обыч­но представляющих цветовую структуру или что-то вроде "первичной материи") стали изредка попадаться эти фигуры — будто зародыши нового. Символ круга не раз играл курьезную роль в самых разнообразных явлениях современной жизни, и порой продолжает играть ее. В последние годы второй мировой войны возник­ли слухи о якобы виденных круглых летающих телах, названных "летающими та­релками" или НЛО (неопознанные летающие объекты). Юнг охарактеризовал НЛО как проекцию содержимого психики (целостности), которое во все времена символизировалось кругом. Другими словами, слухи о подобных видениях, как и содержание многих снов современных людей, являются попыткой духа коллек­тивного подсознательного излечить раскол, присущий нашему апокалиптическо­му веку, с помощью символики круга.

 

Современная живопись как символ

Термины "современное искусство" и "современная живопись" применяются в данной главе в их обыденном смысле. Предметом моего анализа, говоря язы­ком Куна, будет современная имажинистская живопись. Картины такого рода могут быть абстрактными (или, скорее, не предметными), но это совсем не обязательно. При этом я не буду проводить различий между такими разнород­ными направлениями, как фовизм, кубизм, экспрессионизм, футуризм, супрема­тизм, конструктивизм, орфизм и т.д. Какие-либо ссылки на то или другое произведение, относящееся к этим течениям, будут скорее исключениями.

Кроме того, меня не интересует эстетическая дифференциация современных произведений искусства, а еще менее — их художественная оценка. Современная имажинистская живопись рассматривается здесь просто как явление нашего времени. Такой подход является единственным, при котором можно оправдать и рассмотреть вопрос о его символическом содержании. В данной короткой главе можно упомянуть лишь немногих художников, отобрав более или менее произвольно только некоторые из их работ. Таким образом, современная живо­пись будет рассмотрена на примере небольшого числа ее представителей.

Моей исходной позицией является тот психологический факт, что художник во все времена был орудием и выразителем духа своей эпохи. Его творчество лишь отчасти можно понять с точки зрения его личной психологии. Созна­тельно или неосознанно художник придаст форму основным ценностям свое­го времени, которые, в свою очередь, формируют его самого.

Сами художники часто признают взаимосвязь между своим художественным творчеством и исторической эпохой. Так французский критик и художник Жан Базен писал в "Очерках о современной живописи": "Никто не рисует так, как ему хочется. Художник может лишь стремиться изо всех своих сил к живописи, на которую способен его век". Немецкий художник Франц Марк, погибший в пер­вой мировой войне, говорил: "Великие художники не стремятся искать образы своих произведений в глубине прошлого, а черпают в той мере, на которую способны, в подлинном глубочайшем источнике — средоточии духа эпохи". Еще в 1911 году Кандинский писал в знаменитом очерке "По поводу духовного в искусстве"; "Каждой эпохе дается собственная мера творческой свободы, и даже самые талантливые гении не могут перепрыгнуть границы этой свободы".

За последние полвека кто только не ломал копья вокруг темы "современного искусства", и накал этих споров до сих пор ничуть не ослаб. Его одобряют так же страстно, как и порицают, однако неоднократные предсказания его краха так и не сбылись. Торжество новой манеры выражения достигло невообразимых мас­штабов. Если что ей и угрожает, так это возможность вырождения в маньеризм и следование моде. (В Советском Союзе, где абстрактное искусство часто публич­но осуждалось и создавалось тайком, та же беда грозит официальному искусству).

В Европе, во всяком случае, общественность до сих пор одержима этой дискуссией, острота которой свидетельствует, что эмоции берут верх над разу­мом в обоих лагерях спорящих. Даже те, кто настроен к современному искус­ству враждебно, не могут избежать влияния отвергаемых произведений. Такие произведения вызывают у них раздражение или неприязнь, но, как показывает острота подобных чувств, они задевают за живое. Как правило, негативное очарование по своей силе не уступает позитивному. Поток посетителей выста­вок современного искусства, где бы и когда бы они ни проводились, свидетель­ствует о чем-то большем, чем любопытство. Любопытство удовлетворяется бы­стро, а фантастические цены, которые платят за произведения современного искусства, указывают на истинное место, отводимое им обществом.

Восхищение возникает тогда, когда затрагивается подсознание. Эффект, вы­зываемый произведениями современного искусства, невозможно объяснить только их видимой формой. Для глаза, натренированного на классическом (или "сенсуальном") изобразительном искусстве, они и новы, и чужды. Ничто в работах абстрактного искусства не напоминает зрителю о его собственном мире — ни одного объекта в его собственном повседневном окружении, ни одного человеческого существа или животного, которые изображались бы на привычный для него лад. В космосе, явленном художником такого направле­ния, нет ни желанного приветствия, ни видимой гармонии. И тем не менее в нем бесспорно ощущается какая-то связь с человеком. Она даже может быть более прочной, чем в произведениях изобразительного искусства, традицион­ным путем взывающих к чувствам и психике.

Цель современных художников заключается в том, чтобы выразить свое внут­реннее видение человека и духовных основ жизни и мира. Современное произ­ведение искусства покинуло не только царство конкретного, естественного, чув­ственного мира, но и сферу индивидуального. Оно стало в значительной степе­ни отражением коллективного и, следовательно, даже в произведениях, имею­щих форму иероглифической идеограммы, затрагивает не избранных, но мно­гих. Индивидуальной остается лишь манера изображения, стиль и качество про­изведений современного искусства. Зачастую неискушенному зрителю бывает трудно распознать, естественны ли намерения художника и его манера творче­ства или они представляют собой плагиат и продиктованы только расчетом на создание желаемого эффекта. Во многих случаях зритель должен приспособить­ся к новым видам линий и красок или даже предварительно изучить их (как изучают иностранный язык), прежде чем он сможет оценить их по достоинству.

Пионеры современного искусства, по-видимому, понимали, сколь многого они требовали от публики. Никогда еще художники не публиковали так много манифестов  и деклараций, как в XX столетии. При этом они стремились объяснить и оправдать свою деятельность не столько для окружающих, сколько для самих себя. Большей частью эти манифесты являются художественными символами ве­ры — поэтической, часто путаной и противоречивой попыткой объяснить свое­образие своих творений.

Главное — это впечатление от непосредственного контакта с произведением искусства (и так было всегда). Но для психолога, имеющего интерес к симво­лическому содержанию современного искусства, изучение подобных манифестов является особенно полезным. Поэтому далее, по возможности, будут при­водиться наиболее красноречивые высказывания самих художников.

Начало современного искусства приходится на 1900-е годы. Одной из наи­более внушительных личностей этого периода был Кандинский, влияние кото­рого до сих пор четко прослеживается в живописи второй половины нынеш­него столетия. Многие из его идей оказались пророческими. В эссе "О форме" он писал: "Современное искусство воплощает в себе духовность, ставшую от­кровением. Формы этого воплощения варьируются между двумя крайностями: (1) полная абстракция, (2) полный реализм. Эти две крайности открывают два пути, ведущие к одной и той же цели в конце. Эти два элемента всегда при­сутствовали в искусстве — первый выражался во втором. В наши дни кажется, будто они существуют раздельно. Искусство, видно, положило конец приятно­му дополнению абстрактного конкретным и наоборот".

Для иллюстрации точки зрения Кандинского о размежевании абстрактного и конкретного элементов искусства приведем следующие факты. В 1913 году русский художник Казимир Малевич написал картину, состоявшую только из черного квадрата на белом фоне. Возможно, это была первая чисто абстракт­ная картина. Он объяснял ее так "В моей отчаянной борьбе за освобождение искусства от балласта предметного мира я нашел убежище в форме квадрата".

Годом позднее французский художник Марсель Дюшам установил произ­вольно выбранный объект (подставку для бутылок) на пьедестал и представил на выставку. Жан Базен писал об этом: "Эта подставка для бутылок, оторванная от своего утилитарного контекста и выброшенная волнами на берег, наделена одиноким достоинством заброшенности. Непригодная для использования, го­товая на что угодно, эта никчемная вещь жива. Она живет на грани существо­вания своей собственной, беспокойной и абсурдной жизнью. Вызывающий беспокойство объект—это первый шаг к искусству". В своем таинственном достоинстве и отчужденности объект был непомерно превознесен и удостоен значения, которое можно назвать магическим. Отсюда его "беспокойная и аб­сурдная жизнь". Он стал идолом и одновременно объектом насмешек. Его по­длинная реальность была уничтожена. Как квадрат Малевича, так и подставка для бутылок Дюшама были символическими жестами, не имеющими, строго говоря, ничего общего с искусством. Вместе с тем, они отражают две крайно­сти ("полная абстракция" и "полный реализм"), между которыми можно разме­стить и понять имажинистское искусство последующих десятилетий.

С психологической точки зрения, эти два жеста, указующие на голый объект (материю) и голый не-объект (дух), свидетельствуют о коллективном психиче­ском надломе, нашедшем в них свое символическое отображение в годы, пред­шествовавшие катастрофе первой мировой войны. Впервые этот надлом про­явился в эпоху Ренессанса как конфликт знания и веры. Между тем, цивилиза­ция все более и более отдаляла человека от его инстинктивной основы, и в результате между природой и разумом, между подсознанием и сознанием раз­верзлась пропасть. Эта обособленность характерна для того психического со­стояния, которое стремится выразить себя в современном искусстве.

 

Секретная душа вещей

Как мы уже видели, исходной точкой конкретного в искусстве была знамени­тая и скандально известная подставка для бутылок Дюшама. Подставка для бутылок сама по себе не предназначена быть произведением искусства. Хотя Дюшам и называл себя "антихудожником", его акция вызвала к жизни элемент, который в последующем приобрел огромное значение для художников и по­лучил название obоеt trouve, то есть "готовое изделие". Например, испанский художник Жоан Миро каждый день на заре ходил на морской берег "собирать предметы, выброшенные приливом. Валяясь на берегу, предметы ждали кого-нибудь, кто открыл бы их индивидуальность". Он складывал свои находки в мастерской, затем всячески комбинировал их друг с другом и в результате получал удивительнейшие композиции: "художник часто удивлялся формам собственного творчества".

Еще в 1912 году испанский художник Пабло Пикассо и французский художник Жорж Брак делали из кусков тряпья предметы, которые они называли "коллажа­ми". Макс Эрнст делал вырезки из иллюстрированных газет "века большого биз­неса", компоновал их, как ему подсказывала фантазия, и таким образом превра­щал чопорное величие буржуазного века в демоническую, подобную сну не-реальность.

 Немецкий художник Курт Швиттерс работал с содержимым своей му­сорной корзины. Он использовал гвозди, оберточную бумагу, истрепанные об­рывки газет, железнодорожные билеты и остатки одежды. Он так серьезно и не­ожиданно компоновал этот хлам, что добивался потрясающего эффекта необыч­ной красоты. Однако одержимость Швиттерса вещами временами доводила его композиции до полного абсурда. Он сделал сооружение из тряпья, которое на­звал "собором, построенным для вещей". Швиттерс работал над его созданием десять лет. При этом ему пришлось снести три этажа собственного дома, чтобы обеспечить необходимое пространство.

Творчество Швиттерса и магическую экзальтацию объекта можно рассматри­вать как первую подсказку о месте современного искусства в истории человече­ского разума и о его символическом значении. Они отражают неосознанно про­долженную традицию — традицию герметических христианских братств средне­вековья, а также алхимиков, наделявших даже материю, соль земли, благородст­вом своего религиозного созерцания.

Возвышение Швиттерсом грубого материала до уровня искусства, "собора" (в котором хлам не оставляет места для человека) в точности соответствовало ста­рому принципу алхимиков, согласно которому искомый драгоценный объект следует искать в грязи. Кандинский выразил те же идеи, написав: "Все, что мертво, содрогается. Не только поэзия, звезды, луна, деревья, цветы, но и белая пуговица от брюк, блестящая в луже на улице... Все имеет тайную душу, которая чаще мол­чит, чем говорит".

Художники, как и алхимики, видимо, не понимали того психологического фе­номена, что, проецируя часть своей психики на материю или на неодушевленные объекты, они сами и наделяли их таинственной душой и преувеличенной ценно­стью, придаваемой даже хламу. В действительности это проекция их собственной темноты, собственной земной тени, содержимого, утерянного и покинутого ими и их эпохой психического содержимого.

Однако в отличие от алхимиков люди, подобные Швиттерсу, не соответство­вали христианскому порядку и не защищались им. В определенном смысле про­изведения Швиттерса противоположны ему. Своего рода мономания привязыва­ет его к материи, тогда как христианство стремится ее превзойти. И все же, как это ни парадоксально, именно мономания отчуждает у объектов его произведе­ний присущее им значение конкретной реальности. В его картинах материя пре­образована в абстрактные композиции. Следовательно, она начинает высвобож­даться и отторгаться от своей вещественности. Именно в этом процессе картины становятся символическим выражением нашего времени, ставшего свидетелем подрыва концепции абсолютной конкретности материи достижениями совре­менной ядерной физики.

Мысли о "магическом" объекте и "тайной душе" вещей волновали и других ху­дожников. Итальянский художник Карло Карра писал: "Именно обычные вещи являют ту форму простоты, через которую мы можем понять то более высокое, более значительное состояние бытия, в котором обитает все великолепие искус­ства". Пауль Клее отмечал: "Объект выходит за границы своего внешнего облика благодаря нашему знанию о том, что он представляет из себя большее, чем мы видим, глядя на него". А Жан Базен считал, что "объект пробуждает нашу любовь именно потому, что, похоже, является носителем более великих, чем он сам, сил".

Такого рода высказывания напоминают древнюю концепцию алхимиков о "ду­хе материи", согласно которой считалось, что любая неодушевленная субстанция вроде металла или камня имеет своего духа. С психологической точки зрения, такой дух является подсознанием. Оно проявляет себя всегда, когда осознанное или рациональное знание достигает своих пределов и сталкивается с таинствен­ным, поскольку человек стремится заполнить необъяснимое и таинственное со­держимым своего подсознания, будто проецируя это содержимое в темный пус­той сосуд.

 Ощущение того, что рисуемый объект представляет нечто "большее, чем ви­дится", упоминавшееся многими художниками, нашло наиболее заметное выра­жение в творчестве итальянского художника Джорджио де Чирико. По своему темпераменту он был мистиком и трагическим искателем, никогда не обретаю­щем искомое- На своем автопортрете 1908 г. он сделал надпись: "Et quid amabo nisi quod aenigma est" ("Что же мне любить, как не тайну?").

Чирико был основателем так называемой "метафизической живописи". "Каж­дый объект, — писал он, — имеет два аспекта: обычный, видимый всем и каждому, и призрачный, метафизический, доступный лишь немногим в моменты яснови­дения и метафизической медитации. Произведение искусства должно повество­вать о чем-то таком, что не проявляется в видимой всем форме".

Произведения Чирико раскрывают этот призрачный аспект вещей. Это сноподобные перемещения реальности, встающие словно видения подсознания. Его метафизические абстракции выписаны в манере, пронизанной паникой оцепе­нелости, что создает в картинах атмосферу кошмара и бездонной меланхолии. Площади итальянских городов, башни и другие объекты размещены в чрезмерно резкой перспективе, будто они находятся в вакууме и освещены безжалостно хо­лодным светом из невидимого источника. Древние головы и статуи богов вызы­вают в памяти образы античного прошлого.

В одной из своих самых ужасающих картин он поместил рядом с мраморной головой богини пару красных резиновых перчаток — "магический объект" в со­временном смысле. Зеленый шар на полу играет роль символа, объединяющего диаметральные противоположности. Если бы не он, картина явно говорила бы о духовном распаде. Скорее всего, эта картина не была результатом тщательного обдумывания. Ее следует воспринимать как картину-сновидение.

Глубокое влияние на Чирико оказали философские учения Ницше и Шопен­гауэра. Он писал: "Шопенгауэр и Ницше были первыми, кто разъяснил глубокое значение бессмысленности жизни и показал, как эта бессмысленность может быть преображена в искусство... Страшная пустота, которую они открыли, и яв­ляется той самой бездушной и непотревоженной красотой материи". Можно со­мневаться, что Чирико удалось переместить "страшную пустоту" в "непотрево­женную красоту". Некоторые из его картин чрезвычайно тревожны, другие кош­марно страшны. Но в его усилиях найти художественный образ пустоты он про­ник в самую суть экзистенциалистской дилеммы современного человека.

Ницше, много значивший для Чирико, дал название этой "страшной пустоте", сказав: "Бог мертв". О том же, но не упоминая Ницше, писал Кандинский в работе "О духовном в искусстве": "Небеса опустели. Бог умер". Такая фраза может звучать отвратительно. Но она не нова. Идея смерти бога и непосредственно из нее вы­текающая идея "метафизической пустоты" беспокоила умы поэтов XIX столетия, особенно во Франции и Германии. Но лишь в XX веке она стала открыто обсуж­даться и отразилась в искусстве. Раскол между современным искусством и хри­стианством был окончательно завершен.

Анализируя этот странный и загадочный феномен, д-р Юнг пришел к выводу, что смерть бога является психическим фактом нашего времени. В 1937 году он писал: "Я знаю, здесь я выражаю то, что знает бесчисленное множество других людей: наше время является временем исчезновения и смерти бога". В течение многих лет он наблюдал угасание христианского образа бога в сновидениях сво­их пациентов, то есть в подсознании современных людей. Утрата этого образа является потерей высшего фактора, придающего жизни смысл.

Необходимо, однако, отметить, что ни утверждение Ницше о смерти бога, ни выдвинутая Чирико концепция метафизической пустоты, ни дедукции Юнга из подсознательных образов не являются истиной в последней инстанции относи­тельно реального существования бога или трансцендентности бытия или небы­тия. Все это — человеческие утверждения. В каждом случае они основаны, как по­казал Юнг в книге "Психология и религия", на содержимом подсознательной ча­сти психики, ставшей осознанной через образы, сновидения, идеи или интуитив­ные ощущения. Происхождение такого содержимого и причина трансформации (от живого к мертвому богу) продолжают оставаться неведомыми, на границе тайного и явного.

Чирико так и не удалось решить проблему, поставленную перед ним подсоз­нанием. Его неудача наиболее заметна в том, как он изображает человека. С уче­том современной религиозной ситуации представляется, что человека следует вновь наделить достоинством и ответственностью, пусть и в обезличенной фор­ме. (Юнг назвал это "ответственностью перед сознанием"). Но в творчестве Чи­рико человек лишен души. Он становится марионеткой без лица (а значит, и без сознания).

Во многих вариантах его работы "Великий метафизик" безликая фигура воз­несена на пьедестал из мусора. Эта фигура, осознанно или нет, изображает чело­века, стремящегося раскрыть "правду" о метафизике, одновременно олицетворяя бесконечное одиночество и бессмысленность. Быть может, образ марионетки (встречающийся также и в творчестве других современных художников) — это предчувствие безликого человека толпы?

Когда Чирико исполнилось сорок лет, он оставил свою "метафизическую жи­вопись" и вернулся к традиционным формам, но его творчество утратило глуби­ну. Это еще раз доказывает, что для творческого ума, подсознание которого ра­ботало над фундаментальными вопросами бытия, нет возврата назад.

Противоположностью Чирико можно считать родившегося в, России художни­ка Марка Шагала. В своем творчестве он также искал "поэзию тайны и одиноче­ства" и "призрачную сторону вещей, видимую немногим". Но богатство символи­ки Шагала коренится в набожности ближневосточного еврейского хасидизма и в теплоте восприятия жизни. Перед ним не стояла ни проблема пустоты, ни про­блема смерти бога. Он писал: "Все может измениться в нашем деморализованном мире кроме сердца, человеческой любви и стремления познать божественное. Живопись, как и вся поэзия, является частью божественного, люди ощущают это сегодня с такой же силой, как и ранее".

Английский искусствовед, сэр Герберт Рид, однажды написал о Шагале, что он никогда не переступал полностью порог подсознания и "всегда стоял одной но­гой на вскормившей его земле". Таким в точности и должно быть "правильное" отношение к подсознанию. Еще более важно, что, по мнению Рида, Шагал остал­ся одним из наиболее значительных художников нашего времени.

При всем контрасте между Шагалом и Чирико возникает важный для понима­ния роли символов в современном искусстве вопрос: каким образом взаимосвязь между сознанием и подсознанием обретает форму в творчестве современных ху­дожников? Или, иначе, где обретается человек?

Один из ответов дает нам движение так называемого сюрреализма, основате­лем которого считается французский поэт Андре Бретон. (Чирико также можно охарактеризовать как сюрреалиста). Изучая в институте медицину, Бретон полу­чил представление о творчестве Фрейда. Так тема сновидений заняла важное ме­сто в его мыслях. "Нельзя ли использовать сны для решения фундаментальных проблем жизни? — писал он, — Я считаю, что кажущийся антагонизм между сно­видением и реальностью может быть разрешен в своего рода абсолютной реаль­ности — сюрреальности".

Бретону удалось уловить самую суть дела. Целью его поиска было примирение противоположностей — сознания и подсознания. Но путь, избранный им для до­стижения цели, не мог не увести его в сторону. Он начал экспериментировать с фрейдовским методом свободных ассоциаций, а также с автоматической за­писью, при которой слова и фразы, возникающие в подсознании, записываются без какого-либо сознательного контроля. Бретон назвал это "диктовкой мыслей, свободной от любых эстетических или этических волнений".

Однако подобное занятие означает всего лишь освобождение пути потоку под­сознательных образов при одновременном игнорировании роли сознания, кото­рая должна быть весомой или даже решающей. Как показал в своей главе д-р Юнг, именно сознание располагает ключами к ценностям подсознания и, следователь­но, играет решающую роль. Лишь сознание способно определить смысл образов и распознать их значение для человека здесь и теперь, в конкретной реальности настоящего. Только взаимодействуя с сознанием, подсознание может подтвер­дить свою ценность и, может быть, даже указать путь к преодолению тоски пус­тоты. Если же предоставить подсознанию возможность самостоятельного дейст­вия, существует риск того, что его содержимое полностью захватит человека или проявит свою негативную, деструктивную сторону.

 Если взглянуть на сюрреалистические картины (например, "Горящего жирафа" Сальвадора Дали) с этой точки зрения, мы сможем ощутить богатство их фанта­зии и захватывающую силу их подсознательной образности, но вместе с тем мы поймем и тот ужас, которым веет от их символики, олицетворяющей конец всего сущего. Подсознание — это чистая природа и, как и подобает природе, в изоби­лии приносит плоды. Но предоставленное само себе и не получающее отклика со стороны сознания, оно может разрушить (опять же подобно природе) свои собственные плоды и рано или поздно смести их в небытие.

Вопрос о роли сознания в современной живописи возникает также в связи с использованием случайности как средства композиции картин. В книге "За кули­сами живописи" Макс Эрнст писал: "Соединение швейной машинки и зонтика на хирургическом столе (он цитирует поэта Лотреамона) это известный и ставший уже классическим пример феномена, открытого сюрреалистами: соединение двух (или более) внешне чуждых элементов на плоскости, чуждой обоим, являет­ся одним из сильнейших средств, чтобы высечь искру поэзии".

Очевидно, для неискушенного человека это так же трудно представить, как и комментарий Бретона по тому же поводу: "Человек, который не может вообра­зить лошадь, галопирующую на помидоре, — просто идиот". (Здесь также можно вспомнить о "случайном" соединении мраморной головы и красных резиновых перчаток в картине Чирико). Конечно, многие композиции этого типа создава­лись как шутка и нелепица. Но большинство художников было все-таки настро­ено нешуточно.

Случайность играет важную роль в творчестве французского скульптора Жана Арпа. Сработанные им по дереву листья и другие вещи, наугад соединенные вме­сте, явились новой формой поиска "тайного изначального смысла, скрывающе­гося за миром внешних обличий". Он назвал эти композиции "Листья, размещен­ные законом случая" и "Квадраты, размещенные по закону случая". В них глубина достигается случайным путем, отражающим действие неизвестного, но активно­го фактора, придающего вещам порядок и смысл и выступающего как "тайная душа" вещей.

Именно желание "превратить случайность в сущность" (как это сформулиро­вал Пауль Клее) лежит в основе усилий сюрреалистов брать за отправную точку своих "визионерских" произведений кусочек дерева, нагромождения облаков и тому подобное. Макс Эрнст, например, вернулся к опыту Леонардо да Винчи, на­писавшего целый очерк в связи с замечанием Ботичелли о том, что бросив про­питанную краской губку на стену, можно увидеть в следах брызг какие-то лица, животных, пейзажи и множество других картин.

Эрнст описал, как в 1925 году его преследовало навязчивое видение, пришед­шее когда он смотрел на кафельный пол, испещренный тысячью царапин; "Что­бы подвести базу под мои занятия медитацией и галлюцинацией, я сделал серию зарисовок кафельных плиток, накладывая на них наугад листы бумаги и заштри­ховывая их карандашом. Осмотрев результат, я был удивлен внезапно обострив­шимся ощущением, сходным с галлюцинацией, вызванным изменениями контр­астно наложенных друг на друга рисунков. Я объединил первые «фроттажи» — рисунки, полученные таким образом — в серию и назвал ее "История природы".

Важно отметить, что на некоторых из этих рисунков Эрнст поместил сверху или на заднем плане кольцо или круг, что придало им особую атмосферу и глу­бину. Психолог обнаружил бы в этом подсознательное стремление противопо­ставить естественному языку хаотического нагромождения образов символ до­статочности и психического единства, восстановив таким образом равновесие.

Кольцо и круг доминируют в картине. Психическая цельность правит природой, будучи сама полна смысла и неся смысл другим.

В стремлении Макса Эрнста уловить скрытую суть вещей мы можем обнару­жить сходство с романтиками XIX столетия. Они говорили о "почерке" природы, который различим повсюду — на крыльях, яичной скорлупе, в облаках, снегу, во льду, кристаллах и других "странных соединениях случайностей", так же как и в снах и видениях. Все предметы рассматривались ими как слова-картинки "языка природы". Таким образом, когда Макс Эрнст назвал картины, полученные в ре­зультате своих экспериментов "Историей природы", это было поистине роман­тическим жестом. И он был прав, потому что подсознание (случайным образом соединившее картины) — это часть природы. Именно "История природы" Эрнста или случайные композиции Арпа заставили психологов задуматься о воздейст­вии случайной аранжировки некоторых предметов, независимо от места и вре­мени ее создания, на сталкивающегося с ней человека. При этом неизбежно за­трагивается проблема соотношения сознательного и подсознательного в челове­ческой психике, влияющих на интерпретацию увиденного.

Случайно созданная картина может быть прекрасной или безобразной, гармо­ничной или хаотичной, богатой или бедной по содержанию, хорошо или плохо нарисованной. Эти факторы определяют ее художественную ценность, но они не могут удовлетворить психолога (к разочарованию художника и любого, кто на­ходит высшее удовольствие в любовании формой). Психолог идет дальше, пыта­ясь понять "тайный код" случайного расположения — настолько, насколько его вообще возможно расшифровать. Количество и форма предметов, собранных Арпом вместе наугад, вызывают не меньше вопросов, чем любая деталь фантасти­ческих "фроттажей" Эрнста. Для психолога они являются символами, а значит, их можно не только прочувствовать, но и до известной степени истолковать.

Кажущийся или реально свершившийся уход человека из многих произведе­ний современного искусства, их слабая связь с действительностью и доминиро­вание подсознательного над сознанием часто дают повод для нападок критиков, называющих такое искусство патологическим или сравнивающих его с картина­ми сумасшедших В самом деле, одним из признаков психоза является затопление сознания и эго-индивидуальности потоками, поступающими из подсознательных областей психики.

Правда, в наше время подобное сравнение выглядит не столь отталкивающе, как для предшествующего поколения. Когда д-р Юнг впервые указал на связь та­кого рода в своем эссе о Пикассо (в 1932 г.), это вызвало бурю возмущения. Се­годня в каталоге хорошо известной художественной галереи в Цюрихе говорится "о почти шизофреническом наваждении", охватившем одного известного худож­ника, а немецкий писатель Рудольф Каснер, считая Георга Тракля одним из вели­чайших немецких поэтов, пишет "В нем было что-то шизофреническое. Это чув­ствовалось в его творчестве, на нем ощущается налет шизофрении. Да, Тракль — великий поэт".

Теперь мы знаем, что шизофренические состояния и художественное видение вовсе не исключают друг друга- Такое изменение подхода связано, по-моему, с известными экспериментами с мескалином и другими аналогичными наркоти­ками, вызывающими сходное с шизофреническим состояние, сопровождающее­ся насыщенными по цвету и форме видениями. Многие из современных худож­ников искали вдохновение в подобных наркотических средствах.

 

Уход от реальности

Франц Марк однажды сказал: "Грядущее искусство даст формальное выражение нашим научным представлениям". Его слова оказались воистину пророческими. Влияние на художников психоанализа Фрейда и открытия (или повторного открытия) подсознания в первые годы XX столетия мы уже рассмотрели. Не менее важна связь современного искусства с результатами исследований в ядерной физике.

Говоря простым, не научным языком, можно сказать, что ядерная физика лишила элементарные, первичные частицы материи их конкретности, что сде­лало материю таинственной. Выяснилось, что масса и энергия, волны и части­цы являются — как это ни парадоксально — взаимозаменяемыми. Законы при­чинности и следствия оказались действительны только до определенной степе­ни. Не важно, что все эти "относительности", прерывистости и парадоксы при­менимы лишь для граничных зон нашего мира, только для бесконечно малых (атом) и бесконечно больших (космос) величин. Они вызвали революционную перемену в представлении о реальности, ибо на почве реальности нашего "естественного" мира, управляемого законами классической физики, расцвела новая, абсолютно не похожая на старую, иррациональная реальность.

Свои "относительности" и парадоксы были открыты и в области психики. Здесь также возник другой мир — мир на грани сознания, управляемый новы­ми, до сих пор не известными законами, удивительно похожими на законы ядерной физики. Параллелизм между ядерной физикой и психологией коллек­тивного подсознательного не раз обсуждался Юнгом и Вольфгангом Паули, лауреатом Нобелевской премии в области физики. Пространственно-времен­ной континуум в физике и коллективное подсознательное можно рассматри­вать как внешний и внутренний аспекты одной и той же реальности, прини­мающей множество обликов. (Взаимосвязь между физикой и психологией бу­дет рассмотрена д-ром М. - Л. фон Франц в конце книги).

Характерной чертой этого мира, стоящего за миром физики и психики, является то, что его законы, явления и содержимое невообразимы. Это исклю­чительно важно для понимания искусства нашего времени, поскольку его глав­ным объектом в определенном смысле является невообразимое. Вот почему многое в современном искусстве стало "абстрактным". Великие художники на­шего столетия стремились сделать видимой "жизнь по ту сторону вещей", и поэтому их произведения символически отображают мир по ту сторону созна­ния (или даже по ту сторону снов, потому что сновидения достаточно редко бывают не описательными). Таким образом, они указывают на "одну" реаль­ность, "одну" жизнь, которая, судя по всему, лежит в основе явлений физиче­ского и психического.

Лишь немногие художники осознали связь между формами своего творчест­ва, с одной стороны, и физикой и психологией — с другой. Среди тех мастеров, кого глубоко взволновали первые открытия современной физики, был Кандин­ский: "По моему мнению, расщепление атома стало крахом всего мира. Внезап­но рухнули крепчайшие стены. Все оказалось шатким, непрочным и аморф­ным. Я бы не удивился, если бы камень на моих глазах растаял в воздухе. Казалось, что наука уничтожена". Результатом этого разочарования стал отход художников от "царства природы", от "обжитого переднего плана вещей". "Ка­залось, — добавил Кандинский, — будто я видел, как искусство постепенно отде­ляется от природы".

Отделение от мира вещей произошло более или менее одновременно и у других художников. Франц Марк писал: "Разве мы не усвоили из тысячелетнего опыта, что вещи прекращают говорить, когда мы все ближе подносим к ним визуальное зеркало их внешности? Внешность всегда плоска..." Для Марка цель искусства заключалась в "раскрытии неземной жизни, тайно пребывающей во всем, разрушении зеркала жизни с тем, чтобы взглянуть в лицо бытию." Пауль Клее писал: "Художник не приписывает естественным внешним формам такое же убедительное значение, как это делают реалисты, являющиеся его критика­ми. Он не ощущает себя глубоко привязанным к реальности, поскольку не видит ничего творческого в использовании форм, сотворенных природой. Он больше интересуется формообразующими силами, чем готовыми формами". Пит Мондриан обвинял кубизм за то, что он не доводил абстракцию до ее логического конца — "выражения чистой реальности". Это может быть достиг­нуто только путем "создания чистой формы", независимой от субъективных чувств и идей. "За изменяющимися естественными формами таится неизмен­ная, чистая реальность", — писал он.

Многие художники стремились проникнуть за видимую оболочку вещей в "реальность" их подосновы, то есть открыть "дух материи" путем преобразова­ния вещей через фантазии, сюрреализм, картины сновидений, использование случайности и т.д. Абстрактные художники, однако, игнорировали вещи. Их картины не содержали никаких опознаваемых конкретных объектов; они были, по словам Мондриана, просто "чистой формой".

Однако следует иметь в виду, что этих художников интересовало нечто более существенное, чем проблема формы или различия между "конкретным" и "абстрактным", предметным и беспредметным. Их целью была суть жизни и вещей, их неизменная и внутренне непоколебимая основа. Искусство превра­тилось в мистицизм.

Дух, в тайну которого погрузилось искусство, был земным духом, который средневековые алхимики называли Меркурием. Он символизирует то, чему эти художники поклонялись или что искали в природе и вещах, считая, что этот дух скрывается за "видимым обликом природного". Их мистицизм был чужд христианству; ибо дух "Меркурия" чужд "небесному". Фактически в искусстве прокладывал себе дорогу сумеречный противник христианства. Вот когда ста­новится понятнее истинное историческое и символическое значение "совре­менного искусства". Подобно герметическим движениям средневековья, его следует понимать как мистицизм земного начала и, следовательно, как своего рода ответную реакцию нашей эпохи на христианство.

Ни один художник не воспринимал эту мистическую изнанку искусства так отчетливо и близко к сердцу, как Кандинский. Значение мировых шедевров искусства, к какой бы эпохе они ни относились, определяется, по его мнению, "не вне, не внешне, а в корне всех основ — в мистическом содержании искус­ства". Поэтому он говорит "Глаз художника должен быть направлен к его внутренней жизни, и ухо его всегда должно быть обращено к голосу внутрен­ней необходимости... Таков единственный путь, приводящий к выражению ми­стически необходимого".

Кандинский называл свои картины духовным выражением космоса, музыкой сфер, гармонией цвета и форм. "Форма, даже если она совершенно абстрактна и подобна геометрической, имеет свое внутреннее звучание, она является ду­ховным существом с качествами, которые идентичны с этой формой". "Воздей­ствие острого угла треугольника на круг столь же ошеломляюще по результату, как изображение перста Господня, дотрагивающегося до пальца Адама в про­изведении Микеланджело".

В 1914 году Франц Марк писал в книге "Афоризмы": "Материя—это вещь, которую человек в лучшем случае может терпеть; он отказывается понять ее. Созерцание мира сменилось проникновением в него. Ни один мистик, как бы высоко ни воспарял в своем озарении и как бы глубоко ни погружался в пучины своей души, не мог достичь совершенства абстракции современного мышления".

Пауль Клее, которого можно рассматривать как поэта среди современных художников, говорит "Призвание художника заключается в возможно более глубоком проникновении к тем скрытым основам, где действуют первичные законы роста. Какой художник не хотел бы очутиться в главном органе, управ­ляющем всем движением во времени и пространстве (будь то мозг или сердце мироздания), в котором зарождаются все функции В лоне природы, в перво­основе мироздания, где хранятся тайные ключи всех начал?.. Наше бьющееся сердце движет нас вниз, все ниже и ниже к первоосновам". То, что встречается нам на этом пути, "следует воспринимать самым серьезным образом, если это адекватно передано соответствующими художественными средствами", потому что, добавляет Клее, это вопрос не просто воспроизведения увиденного: "ху­дожник делает видимым постигнутое тайно". Творчество Клее коренится в этих основах. "Моей рукой полностью управляют далекие сферы. Разум не участвует в моем творчестве, это что-то другое..." Дух природы и дух подсознания стали неотъемлемой частью его работ. Их магический круг влек Клее и притягивает нас, его зрителей.

Творчество Клее наиболее полно выражает — то с поэтической, то с демони­ческой стороны — хтонический дух. Юмор и диковинные идеи образуют мост от сферы темного потустороннего мира к человеческому миру; связующим звеном между фантастическим и земным выступают законы природы и любовь ко всем существам. "Для художника, — однажды писал он, — диалог с природой является непременным условием творчества".

Другое выражение скрытого духа подсознания обнаруживается в творчестве одного из самых известных молодых художников-абстракционистов Джексона Поллока — американца, погибшего в возрасте сорока четырех лет в автомо­бильной катастрофе. Его творчество оказало огромное влияние на молодых художников нашего времени. В работе "Моя живопись" он признался, что ри­совал в состоянии, подобном трансу: "Когда я рисую, я не сознаю, что делаю. И только после некоторого «привыкания» я понимаю, что начал делать. Я не боюсь вносить изменения, разрушающие весь образ, потому что картина живет своей собственной жизнью. Я стараюсь дать ей возможность проявиться. Когда я теряю контакт с картиной, получается пачкотня. И наоборот, при сохране­нии контакта достигается полная гармония, диалог, в результате получается хорошая вещь".

Написанные практически бессознательно картины Поллока заряжены без­граничной эмоциональной страстностью. Не имея структуры, они почти хао­тичны и выглядят как пылающий лавинный поток цвета, линий, плоскостей и точек. Их можно рассматривать как параллель тому, что алхимики называли бесформенной массой — massa confusa, первичной материей — prima materia или хаосом. Все эти определения относятся к драгоценному исходному про­дукту алхимического процесса, к начальной точке поиска сущности бытия. Картины Поллока изображают ничто, содержащее все, то есть само подсозна­ние. Кажется, что они относятся ко времени до появления сознания и бытия или являются фантастическими пейзажами эпохи исчезнувшего сознания и бытия.

 В середине нашего столетия чисто абстрактная картина без какого-либо порядка форм и цвета стала наиболее частой формой самовыражения в живо­писи. Чем сильнее растворение "реальности", чем дальше отход от нее, тем больше картина теряет свое символическое содержание. Причина этого лежит в природе символа и его функции. Символ — это объект известного мира, на­мекающий на что-то неизвестное; это известное, выражающее жизнь и смысл невыразимого. Но в чисто абстрактных картинах мир известного полностью исчезает. И для создания моста к неизвестному ничего не остается.

С другой стороны, эти картины открывают неожиданный фон, скрытый смысл. Часто они оказываются более или менее точными образами самой при­роды, обнаруживая удивительное сходство с молекулярной структурой органи­ческих и неорганических элементов природы. Это потрясающий факт. Чистая абстракция стала изображением конкретного природного элемента. У Юнга мы можем найти ключ к пониманию этого:

"Более глубокие слои психики, — писал он, — теряют индивидуальную непов­торимость постольку, поскольку уходят все дальше и дальше в темноту. Глубоко внизу, по мере приближения к автономно функционирующим системам орга­низма, они становятся все более однородными—до полного растворения в материальности тела, то есть в химических субстанциях. Углерод тела — это просто углерод. Следовательно, «дно» психики — это просто мир."

Сравнение абстрактных картин и фотографий, полученных съемкой через микроскоп, показывает, что крайняя абстракция имажинистского искусства стала тайным и удивительным образом "натуралистической", поскольку ее субъектами являются частицы материи. "Великая абстракция" и "великий реа­лизм", размежевавшиеся в начале века, вновь объединились. Мы помним слова Кандинского: "Полюсы открывают два пути, которые приведут к одной цели в конце". Эта "цель"—точка слияния—достигнута в современных абстрактных картинах Но достигнута совершенно неосознанно. Намерения художников не играют никакой роли в этом процессе.

Из этого вытекает самый важный вывод о современном искусстве: художник не настолько свободен в своем творчестве, как ему кажется. Если его работа выполняется более или менее бессознательно, она контролируется законами природы, которые, в свою очередь, на глубочайшем уровне соответствуют за­конам психики, и наоборот.

Великие первопроходцы современного искусства совершенно ясно раскры­ли его истинные цели и указали те глубины, из которых поднялся дух, оста­вивший на них свой отпечаток. Позднее не всем художникам удавалось по­стичь этот дух или проникнуть в те же глубины. Однако ни Кандинский, ни Клее, ни кто-либо другой из ранних мастеров современной живописи не дога­дывались о той серьезной психологической опасности, которой они подверга­лись в результате мистического общения с хтоническим духом и погружения в первооснову природы. Эту опасность мы подробнее рассмотрим ниже.

В качестве отправной точки можно взять другой аспект абстрактного искус­ства. Немецкий писатель Вильгельм Воррингер интерпретировал абстрактное искусство как выражение метафизического дискомфорта и озабоченности, ко­торые казались ему более присущими северным народам, страдающим, как он объяснял, от реальности. Они не наделены естественностью южных народов и стремятся к сверхреальному миру, выражая его в имажинистском или абстрак­тном искусстве.

Однако, как отмечал сэр Герберт Рид в "Краткой истории современного

искусства", метафизическая озабоченность больше не является отличительной чертой только немцев или северных народов, она теперь присуща всему совре­менному миру. Рид цитирует Клее, записавшего в своем дневнике в начале 1915 года: "Чем более ужасающим становится этот мир (особенно в наши дни), тем более абстрактным становится искусство; тогда как в мирное время мир рождает реалистическое искусство". Для Франца Марка абстракция была убе­жищем от зла и безобразия этого мира. "Очень рано в жизни я понял, — писал он, — что человек безобразен. Животные казались мне более приятными и чи­стыми, но и среди них я обнаружил так много отталкивающего и уродливого, что был вынужден писать картины все более схематично и абстрактно".

Многое можно почерпнуть из беседы, состоявшейся в 1958 году между итальянским скульптором Марино Марини и писателем Эдуардом Родити. Ос­новной темой работ Марини в течение многих лет была обнаженная фигура юноши на коне в самых различных вариациях. В ранних вариациях, представ­лявших символы надежды и благодарности (после окончания второй мировой войны), всадник сидит на коне с распростертыми руками, его тело слегка отклонено назад. В последующие годы трактовка темы стала более "абстракт­ной". Более или менее "классическая" поза наездника постепенно сошла на нет.

Говоря об ощущениях, лежавших в основе этой перемены, Марини отмечал: "Если посмотреть на мои композиции последних двенадцати лет в хронологи­ческом порядке, можно заметить, что тревога животного постепенно нарастает. Но проявляется это в том, что животное замирает от ужаса и стоит парализованное страхом, а не встает на дыбы или уносится вскачь. Все это потому, что я считаю, что мы приближаемся к концу света. В каждой фигуре я стремился выразить растущий страх и отчаяние. Таким образом, я пытаюсь символически выразить последнюю стадию умирающего мифа, мифа о героической лично­сти победителя, о добропорядочном человеке, придуманном гуманистами".

В сказках и мифах "герой-победитель" является символом сознания. Его по­ражение, как говорит сам Марини, означает смерть личности: феномен, кото­рый в социальном контексте выглядит как растворение личности в толпе, а в искусстве — как упадок человеческого.

Когда Родити спросил Марини, не попирает ли его стиль классические ка­ноны на пути к превращению в абстрактный, Марини ответил: "Коль скоро искусство выражает страх, оно само должно избавиться от классического иде­ала". Он находил объекты для своей работы в телах, обнаруженных в Помпее. Родити назвал искусство Марини "хиросимским стилем", потому что оно вы­зывает ассоциации с концом света, и Марини согласился с этим, сказав, что чувствует, "будто изгнан из земного рая". Ранее скульпторы обычно использо­вали формы, полные чувственности и силы, но в последние пятнадцать лет скульптура предпочитает распадающиеся формы.

Беседы Марини и Родити показывают трансформацию "сенсуального" искус­ства в абстракцию, что должно быть понятно любому, кто хоть раз посетил любую выставку современного искусства, не закрывая при этом глаза. Как вы­соко ни оценивать формальные качества экспонатов такой выставки, невоз­можно не почувствовать страх, отчаяние, агрессивность и насмешку, исходя­щие как крик от многих произведений. "Метафизическая озабоченность", на­ходящая выражение в ощущении несчастья, которым пронизаны эти картины и скульптуры, очевидно, возникла из отчаяния, из чувства обреченности мира так же, как это случилось у Марини. В других случаях может акцентироваться религиозный фактор, ощущение, что бог мертв.

Эти два ощущения тесно связаны. В основе этой внутренней несчастливости лежит поражение (или, скорее, отступление) сознания. В процессе роста мис­тического опыта было отброшено или уничтожено все, что когда-то привязы­вало человека к человеческому миру, земле, времени и пространству, материи и естественным условиям жизни. Но если подсознание не уравновешивается опытом сознания, оно неизбежно будет проявлять свой враждебный или нега­тивный аспект. Богатство созидательных мотивов, сотворивших гармонию сфер, восхитительные тайны первооснов, уступят место распаду и отчаянию. Художники нередко становились пассивной жертвой этого аспекта подсозна­ния.

Парадоксальным оказался и фундаментальный мир физики: законы первич­ных элементов природы, заново открытые наукой структуры и связи в ее ба­зисной единице — атоме стали ключом для создания невиданной разрушитель­ной силы и открыли путь к уничтожению. Максимальное знание и разрушение мира — вот два результата постижения первооснов природы.

Юнг, осознававший и опасность дуалистической природы подсознания, и значение человеческого сознания, мог предложить человечеству только одно средство против катастрофы — обратиться к своему индивидуальному созна­нию. Это кажется таким простым, но на самом деле представляет собой тяжкий труд. Сознание необходимо не только как противовес подсознанию, дающий возможность осмысленной жизни. С его помощью можно изменить свое отно­шение к миру, если рассматривать зло, обнаруженное вокруг например, в соседях или в окружающих - как недоброе содержимое своей собственной психики.

 Такое прозрение будет первым шагом к коренной переоценке отноше­ния к ближнему. Зависть, похоть, сладострастие, ложь и все известные пороки относятся к темной стороне подсознания, которое может проявлять себя двояко. В пози­тивном смысле оно является как "дух природы", творчески оплодотворяющий человека, вещи и весь мир. Это и есть "хтонический дух", не раз упоминавший­ся в этой главе. В негативном смысле подсознание (тот же самый дух) являет себя как дух зла, стремящийся к разрушению.

Как уже отмечалось, алхимики отождествляли этот дух с духом Меркурия, называя его, с полным на то основанием, Mercurius duplex—двуликий Мерку­рий, что на религиозном языке христианства означает "дьявол". Но природа дьявола, как бы неправдоподобно это ни звучало, также двойственна. В пози­тивном аспекте — это Люцифер (буквально — "светоносец").

Рассматривая в свете этих непривычных и парадоксальных идей современ­ное искусство (которое мы признали символическим отражением хтонического духа), мы убеждаемся в двойственности его природы: в позитивном смысле оно является выражением глубоко скрытого натур-мистицизма; в негативном его можно интерпретировать лишь как выражение зла или деструктивного начала. Эти два аспекта смыкаются. Такова парадоксальная природа подсозна­ния, присущая и его плодам.

Чтобы предотвратить любое недопонимание, хочу еще раз подчеркнуть, что приведенные выше соображения не имеют никакого отношения к художест­венным и эстетическим ценностям, а касаются лишь рассмотрения современ­ного искусства в качестве символа нашего времени.

 

Единство противоположностей

Необходимо разобрать еще один вопрос. Дух современной эпохи находится в постоянном движении. Он подобен незаметно текущей реке, но скоротечность жизни в наш век такова, что даже десятилетие является долгим сроком.

Примерно в середине нынешнего столетия в живописи, в рамках ее абстрак­тного направления, стали происходить перемены. Они не несли ничего рево­люционного и были не сравнимы с изменениями, происшедшими в первом десятилетии века, которые перевернули искусство до самого основания. Про­сто отдельные группы художников сформулировали свои цели неслыханным ранее образом.

Одни встали на путь отображения конкретной реальности, продиктованный вечным стремлением остановить текущее мгновение: таковы фотоработы Ген­ри Картье-Брессона (Франция) и Вернера Бишофа (Швейцария), положившие начало новому направлению в сенсуальном искусстве. Другие художники про­должили поиски путей к глубинам своего "я" и воображения. При этом многие молодые живописцы попытались выйти за пределы абстракционизма, который после многолетней практики не сулил ничего захватывающего или загадочно­го. В поисках нового они обнаружили его совсем рядом: в уже утерянных природе и человеке. Главное для них не в том, чтобы воспроизвести природу на картинах, а в том, чтобы выразить свое настроение и ощущения от сопри­косновения с природой.

Французский художник Альфред Манессье определил цели своего искусства следующим образом: "Нам необходимо вновь завоевать ценности утраченной реальности. Мы должны обрести новое сердце, новый дух, новую душу, чтобы измерить человека. Подлинная реальность художника — не в абстракции, не в реализме, а в обретении своей человеческой значимости. Мне кажется, что в настоящее время именно предметное искусство дает художнику возможность приблизиться к своей внутренней реальности и осознать не только свою соб­ственную сущность, но и суть своего бытия. Только вновь обретя свое миро­ощущение, художник, я верю, сможет в последующем постепенно повернуться к самому себе, вновь открыть свою значимость и так ее упрочить, что она сможет проявиться и во внешней реальности мира".

Аналогичным образом размышляет и Жан Базен: "Для сегодняшнего худож­ника велик соблазн изобразить чистый ритм настроения, сокровеннейшие би­ения сердца, не наделяя их конкретной формой. Это, однако, ведет лишь к сухой математике или к разновидности абстрактного экспрессионизма, сводя­щегося к монотонности и нарастающей бедности форм-. Между тем, «искусст­во общения» является той формой, которая, сводя человека и слово, им изре­ченное, позволяет распознать в любой момент свой, не имеющий формы об­лик, являемый миру".

В сердце художника сейчас переплетаются его собственная внутренняя ре­альность и реальность внешнего мира или природы; в крайнем случае — это новый сплав души и тела, духа и материи. В этом их путь "к обретению своей человеческой значимости". Только сейчас осознается и преодолевается огром­ный разрыв, образовавшийся в современном искусстве (между "великой абст­ракцией" и "великим реализмом").

Для постороннего наблюдателя это, прежде всего, становится заметно по изменившейся атмосфере живописных работ. Картины Альфреда Манессье и родившегося в Бельгии художника Густава Санжи, несмотря на их абстрактную манеру, излучают веру в мир. Их эмоциональная насыщенность не мешает гармонии форм и цвета, часто доходящей до умиротворенности. На знамени­тых гобеленах французского художника Жана Люрса, созданных в 1950-х го­дах, пышность природы затмевает все остальное. Его искусство можно считать как сенсуальным, так и имажинистским.

Умиротворенность гармонии форм и цвета обнаруживается также в творче­стве Пауля Клее. Именно к ней он всю жизнь стремился. Прежде всего, он понял необходимость не отрицать зло: "Даже зло должно рассматриваться не как побеждающий или ослабевающий противник, но как сила, одна из сторон, участвующих в едином". Однако начинал Клее не с этого. Он жил вблизи "мертвых и нерожденных", почти на космическом расстоянии от мира сего, тогда как молодое поколение художников, можно сказать, было более тесно привязано к земному.

Следует отметить, что, продвинувшись до различения единства противопо­ложностей, современная живопись заинтересовалась религиозной тематикой. "Метафизическая пустота", похоже, была преодолена, и случилось невероятное: покровителем современного искусства стала церковь. Достаточно упомянуть здесь такие примеры, как храм Всех Святых в Басле, окна которого расписаны Альфредом Манессье; церковь в Асси, в оформлении которой принимали уча­стие многие современные художники; часовню Матисса в Вэнсе и церковь в Аудинкуре, имеющую работы Жана Базена и французского художника Фернана Леже.

Допущение современного искусства в церковь означает не просто широту взглядов ее патриархов. Это символизирует изменение отношения современ­ного искусства к христианству. Такое сотрудничество стало возможным благо­даря компенсационной роли древних герметических движений, подготовив­ших необходимую почву для сотрудничества. При обсуждении животных, сим­волизирующих Христа, выше отмечалось, что свет и хтонические духи нераз­рывно взаимосвязаны. Кажется, сегодня пришло время, когда в разрешении этой тысячелетней проблемы может быть достигнут новый этап.

Мы не можем знать, что принесет будущее: даст ли смыкание противополож­ностей позитивные результаты или этот путь приведет к неслыханным еще катастрофам. В мире слишком много тревог и страхов, и они до сих пор являются доминирующими факторами в искусстве и в обществе. А главное, у человека все еще слишком мало желания применить к себе и своей жизни выводы, которые можно извлечь из искусства, хотя он, может быть, и готов принять их в искусстве. Художник часто подсознательно выражает, не вызывая враждебного к себе отношения, много такого, что, будучи высказано пациенту психологом, неизбежно дало бы негативную реакцию. Этот факт может быть продемонстрирован даже более наглядно в литературе, чем в изобразительном искусстве. Слушая рассуждения психотерапевта, человек чувствует личный вы­зов; то же, что хочет сказать художник, остается обычно, особенно в наше время, безличным.

Вместе с тем представляется необходимым появление уже в наше время более целостной, более человечной формы самовыражения. Мне видится про­блеск надежды на это (написано в 19б1 г.) в ряде полотен французского ху­дожника Пьера Солажа. Позади заслона из огромных черных стропил мерцают чисто-голубые или ярко-желтые лучи. Из тьмы пробивается свет.


 

5 Индивидуальная символика: случай из психоаналитической практики

Иоланда Якоби

 

Начало анализа

Широко распространено мнение, что методы юнгианской философии приме­нимы только к людям среднего возраста. Действительно, психика многих муж­чин и женщин, достигших средних лет, остается незрелой и нуждается в по­мощи для прохождения пропущенных фаз в развитии. Они не завершили пер­вую часть процесса инициации, описанного д-ром М.-Л. фон Франц. Но верно и то, что молодые люди тоже нередко сталкиваются с серьезными проблемами по мере взросления. Если молодой человек боится жизни и ему трудно адап­тироваться к реальности, то он может предпочесть ей пребывание в своих фантазиях или остаться ребенком. У него (особенно, если он интроверт) иног­да можно обнаружить неожиданно богато развитое подсознание. Перевод этих богатств в область сознания может укрепить его эго и дать ему психическую энергию, необходимую для становления зрелой личности. На это и направлена богатая символика наших сновидений.

Природа этой символики и ее роль в психологии человека были описаны вы­ше. Я хотела бы показать, как психоанализ может помочь процессу индивидуации на примере молодого инженера в возрасте двадцати пяти лет, назовем его Генри.

Генри родился в сельской местности в Восточной Швейцарии. Его отец, выходец из протестантской крестьянской семьи, был простым участковым вра­чом. Генри описывал его как человека с высокими моральными устоями, но довольно замкнутого, которому не легко давалось общение с другими людьми. Он был больше отцом для пациентов, чем для собственных детей. Мать Генри была главою семьи. Как-то раз он сказал: "Нас взрастили сильные руки матери". Она выросла в семье с научными традициями и глубокой любовью к искусству. Несмотря на свою строгость, мать была человеком широкой души, импульсив­ной и романтической (и очень любила Италию). Хотя по рождению она была католичкой, ее дети были воспитаны в духе протестантской религии отца. У Генри была старшая сестра, с которой он поддерживал хорошие отношения.

Генри был обращенным в себя стеснительным молодым человеком, с утон­ченными чертами лица, очень высокого роста, светловолосым и голубоглазым, с высоким лбом и кругами под глазами. Он считал, что ко мне его привел не невроз (самая распространенная причина обращения к психоаналитику), а скорее внутренняя потребность в работе над своей психикой. За этой потреб­ностью скрывались сильная привязанность к матери и боязнь житейских про­блем. Но эти мотивы были выявлены во время сеансов психоанализа, прове­денных со мной. Он только что завершил учебу, получил работу на большом заводе, и перед ним стояли проблемы, типичные для молодого человека на пороге возмужания. В письме с просьбой о встрече он писал: "Мне кажется, что эта фаза моей жизни особенно важна и значима. Я должен решить, пред­почесть ли мне гарантированную стабильность в жизни при неразвитом созна­нии или же отважиться пойти еще неведанным путем, возложив на него боль­шие надежды". Выбор, перед которым он стоял, заключался в том, оставаться ли одиноким, колеблющимся и непрактичным юношей или стать самостоя­тельным и ответственным взрослым мужчиной.

Генри сказал мне, что предпочитает книги обществу; он чувствовал себя скованно среди людей и часто мучился сомнениями по поводу своих поступков. Он был хорошо начитан для своего возраста и склонялся к эстетическому интеллек­туализму. Начав с атеизма, он прошел через ревностный протестантизм, но в ко­нечном счете его религиозные убеждения стали совершенно нейтральны. Он вы­брал техническое образование, понимая, что имеет способности к математике и геометрии. Ум у него был логический, приспособленный к естественным наукам, но была у него и склонность к иррациональному и мистическому, в чем он не хотел признаться даже самому себе. За два года до начала сеансов Генри был по­молвлен с девушкой-католичкой, жившей ранее во Франции и некоторое время в Швейцарии. Он охарактеризовал ее как очаровательную, деловую и очень ини­циативную. Тем не менее, он не был уверен, сможет ли взять на себя ответствен­ность брачных уз. Поскольку он был мало знаком с девушками, то думал, что для него может быть лучше подождать с женитьбой или даже остаться холостяком, посвятив жизнь науке. Его сомнения были достаточно сильны, чтобы помешать принятию решения; ему надо было сделать еще один шаг к зрелости, чтобы по­чувствовать себя уверенно. Хотя в Генри слились качества обоих его родителей, он был явно в мать. Сознательно он отождествлял себя со своей реальной (или "светлой") матерью, олицетворяющей высокие идеалы и интеллектуальные амби­ции. Но подсознательно он был глубоко во власти темных аспектов своей сыновьей привязанности. Его подсознание держало в путах его эго. Вся четкость его мышления, все усилия найти твердую позицию чисто рациональным путем не помогали продвинуться дальше умозрительных построений.

Необходимость избавиться от "материнской тюрьмы" выражалась во враждеб­ном отношении к его реальной матери и в неприятии "внутренней матери" как символа женской стороны подсознания. Но внутренняя сила стремилась удер­жать его в состоянии детства, сопротивляясь всему, что влекло его к внешнему миру. Даже привлекательность его невесты была недостаточной для того, чтобы освободить его от материнских уз и тем самым помочь ему найти себя. Он не понимал, что его внутренний стимул к росту (который он сильно ощущал) со­держал в себе необходимость отдалиться от матери.

Моя аналитическая работа с Генри продолжалась девять месяцев, В общей слож­ности получилось тридцать пять сеансов, на которых он поделился содержанием своих пятидесяти снов. Такой короткий курс психоанализа вовсе не характерен. Он возможен лишь тогда, когда заряженные энергией сны, подобные снам Генри, ускоряют процесс развития. Конечно, с точки зрения теории Юнга, продолжитель­ность времени, необходимого для успешного анализа, не задается каким-либо пра­вилом. Все зависит от готовности личности осознать скрытые факты и от сложно­сти материала подсознания. Подобно большинству интровертов Генри вел доволь­но однообразный образ жизни. Днем он был целиком поглощен работой, а вече­рами иногда развлекался с невестой или друзьями, с которыми любил вести лите­ратурные дебаты. Довольно часто он оставался дома, погруженный в книги или собственные мысли. Хотя мы регулярно обсуждали события его повседневной жизни, а также его детство и юность, мы обычно довольно быстро переходили к обсуждению снов и проблем его внутренней жизни. Было необычно наблюдать, с какой силой в его снах отражалась неотложная потребность в духовном развитии.

Я должна откровенно сказать, что не все описанное здесь было рассказано Ген­ри. В ходе психоанализа всегда необходимо сознавать, какой взрывоопасной си­лой могут обернуться для сновидца символы его сновидений. Если пролить слишком яркий свет на них, то это может встревожить сновидца и тем самым вызвать в нем в качестве защитной реакции стремление их рационализировать.

Или породить такое состояние, что разбор снов станет не­возможным и начнется глубокий психический кризис. Из­ложенные ниже и прокомментированные сны ни в коей мере не являются всеми снами, которые видел Генри за время проведения сеансов. Я рассмотрю лишь несколько наиболее важных, оказавших воздействие на его развитие.

В начале нашей работы обнаружились воспоминания де­тства, имеющие важное символическое значение. Самое раннее из них относится к периоду, когда Генри было че­тыре года; "Однажды утром мне позволили пойти с мамой в булочную, и там я получил рогалик от жены булочника. Я не съел его, а с гордостью нес в руке. Присутствовали толь­ко моя мама и жена булочника, так что я был единственным мужчиной». Такие рогалики в народе называют "лунными зубами", и этот символический намек на луну подчеркивает доминирующую силу женщины — силу, воздействие кото­рой, видимо, ощущал мальчик и которой он мог с гордо­стью противостоять как "единственный мужчина".

Другое воспоминание детства относится к периоду, ког­да ему шел пятый год Оно касается сестры Генри, которая пришла домой после экзамена в школе и увидела, что он строит игрушечный амбар. Амбар был сделан из деревян­ных кубиков в форме квадрата, окруженного забором, вы­глядевшим словно крепостная стена замка. Генри был до­волен своим сооружением и с вызовом сказал сестре "Ты только начала ходить в школу, а уже отдыхаешь". На это она ответила, что у него весь год как выходной. Такой ответ не на шутку потряс мальчика. Он почувствовал себя глубоко задетым тем, что его строительный успех не был воспринят серьезно. Даже много лет спустя Генри не забыл горечь обиды и несправедливости по поводу неприятия его по­стройки. Его проблемы более позднего возраста, касающи­еся утверждения мужественности и конфликта между ре­альными и фантастическими ценностями, уже были видны в его ранних переживаниях. Эти проблемы просматрива­ются также и в образах его первого сна.

 

Первый сон

Через день после первого визита ко мне Генри увидел следующий сон:

"Я был на загородной прогулке с экскурсионной группой незнакомых мне людей. Мы шли в Циналротхорн. Вышли мы из Самадена и, пройдя около часа, остано­вились на привал, во время которого устроили театральную постановку. Мне не дали никакой роли, пришлось довольствоваться зрительской. Я особенно запом­нил одну исполнительницу—молодую женщину в длинном развевающемся платье, исполнявшую патетическую роль. В полдень я захотел пойти на перевал. И поскольку все другие решили остаться, пошел один, оставив снаряжение. Я оказался на прямо противоположной стороне долины и полиостью потерял ориентировку. Хотел было вернуться к своей ком­пании, но не знал, на какой склон горы забираться. Мне некого было спросить об этом. В конце концов встретившаяся старушка указала дорогу, по которой следовало идти.

Затем я поднялся с другой стороны, не откуда шла наша группа утром. Чтобы вернуться к ней, мне нужно было повернуть вправо и затем идти вдоль горного склона. Я шел вдоль ограды фуникулера по правой стороне. Слева от меня непре­рывно проносились мимо вагончики, в каждом из которых скрывался маленький надутый человечек в синем костюме. Какой-то голос сказал, что они мертвые. Я боялся вагончиков, приближавшихся сзади, и постоянно оглядывался назад, чтобы на меня не наехали. Но мое беспокойство оказалось напрасным. В месте, где я должен был повернуть направо, были люди, ожидавшие меня. Они повели меня в гостиницу. Начался ливень. Я сожалел, что со мной не оказалось снаряжения — рюкзака и мотоцикла, но мне сказали, чтобы я не забирал эти вещи до следующего утра, и я послушался".

В проведении психоанализа д-р Юнг придавал большое значение первому сну пациента, потому что, по его мнению, он часто имеет характер предвос­хищения. Решение обратиться к психоаналитику обычно сопровождается эмо­циональным потрясением, возбуждающим глубокие психические уровни, в ко­торых рождаются архетипическис символы. Вот почему первые сны часто представляют "коллективные образы", которые намечают перспективу для ком­плексного анализа и позволяют психотерапевту заглянуть в глубь душевных конфликтов сновидца.

Что говорит нам приведенный выше сон о будущем развитии Генри? Прежде всего следует изучить некоторые ассоциации, приведенные самим Генри. Де­ревня Самаден была местом жительства Юрга Дженача, знаменитого в XVII ве­ке швейцарского борца за свободу. "Театральная постановка", упоминавшаяся во сне, напомнила ему о романс Гете "Годы учения Вильгельма Мейстера", который очень нравился Генри. В женщине он увидел сходство с персонажем картины швейцарского художника XIX века Арнольда Беклина "Остров смер­ти". "Мудрая старушка", как он называл ее, явно ассоциировалась, с одной стороны, с его психоаналитиком, а с другой — с горничной из пьесы Д Б. При­стли "Они пришли в город". Фуникулер напомнил ему амбар с крепостными стенами, который он построил в детстве.

Сон Генри описывает "экскурсионный поход за город" (разновидность пеше­го туризма), что поразительно перекликается с решением Генри начать посе­щать сеансы психоанализа. Процесс инициации часто символизируется путеше­ствием, предпринимаемым для открытия невиданных стран. Такое путешествие описывается Джоном Буньяном в "Пути пилигрима", а также в "Божественной комедии" Данте. "Путешественник" в поэме Данте подходит в поисках дороги к горе, на которую хочет взобраться. Но, увидев трех странных животных (мотив, который также появляется в одном из более поздних снов Генри), он вынужден спуститься в долину, а затем в преисподнюю. (Позднее он все-таки поднимается к чистилищу и в конце концов попадает в рай). Исходя из этой аналогии, можно предсказать, что Генри предстоит пережить сходный период потери ориента­ции и блужданий в одиночку. Первая часть этого жизненного путешествия, оли­цетворяемая восхождением на гору, является восхождением от подсознания к возросшей зоркости эго, то есть к выросшему сознанию.

Как исходный пункт похода упомянута деревня Самаден. Как раз в этом месте Дженач (которого можно принять за воплощение стремления к свободе в подсознании Генри) начал свою кампанию за освобождение швейцарского района Велтлин от французов. Дженач имел и другие сходные с Генри черты. Он тоже был протестантом, влюбившимся в девушку-католичку, и, подобно Генри, обратившемуся к психоаналитику, чтобы освободиться от привязанно­сти к матери и страха перед жизнью, также боролся за освобождение. Это можно истолковать как благоприятное предзнаменование будущего успеха Ген­ри в обретении свободы. Цель упомянутой прогулки — Циналротхорн — гора в Западной Швейцарии, о которой он не имел представления. Значение слога "рот" (красный) в слове "Циналротхорн" затрагивает эмоциональную проблему Генри. Красный цвет обычно символизирует чувство или страсть; здесь он указывает на значимость чувств, не развитых у Генри в достаточной мере. А значение слога "хорн" (рог) напоминает рогалик, который Генри в детстве получил в булочной.

После короткого перехода объявлен привал, и Генри может вернуться к пассивности, характерной для его натуры. Эта особенность подчеркнута упо­минанием о "театральной постановке". Посещение театра, являющегося имита­цией реальной жизни, является обычным способом уклонения от активной роли в драме жизни. Зритель может сопереживать событиям, разворачиваю­щимся на сцене, продолжая потакать своим фантазиям. Такой вид отождеств­ления позволял грекам испытывать состояние катарсиса, имеющее подобие в психодраме, изобретенной американским психиатром Дж. Л. Морено и до сих пор применяемой в терапевтических целях. По всей видимости, схожий про­цесс развития происходил в душе Генри, когда его ассоциации вызвали воспо­минания о Вильгельме Мейстере — персонаже романа Гете, описывающего воз­мужание молодого человека.

Неудивительно и то, что на Генри произвела впечатление и романтическая внешность девушки. Она напоминает ему мать и одновременно олицетворяет женское начало в его подсознании. Связь, которую Генри ощутил между ней и картиной Беклина "Остров смерти", указывает на его депрессивное настроение, так хорошо переданное на полотне, где изображена напоминающая священни­ка человеческая фигура в белом одеянии, которая правит лодкой, перевозящей гроб на остров. Мы имеем здесь важный двойной парадокс. Кажется, что нос лодки направлен в противоположную от острова сторону, а "священник" пред­ставлен лицом неопределенного пола. В ассоциативном восприятии Генри эта фигура явно гермафродитическая. Этот двойной парадокс совпадает с двойст­венностью Генри; противоположности в его душе все еще слишком расплыв­чаты для их четкого разделения.

После подобной интермедии спящий Генри внезапно осознает, что уже пол­день и ему необходимо продолжить свой путь. Поэтому он вновь отправляется на перевал. Горный перевал — это хорошо известный символ "переходного со­стояния", ведущего от прежнего типа мышления к новому. Генри должен идти один. Для его эго важно выдержать предстоящее испытание без какой-либо помощи. Поэтому он идет без снаряжения, и это символизирует, что багаж его интеллекта стал обременителен или что ему следует изменить привычную ре­акцию на окружающее.

Но он не достигает перевала, теряет ориентировку и оказывается снова в долине. Эта неудача показывает, что в то время как эго Генри решается на активность, другие составляющие его психики (представленные остальными членами компании) остаются в прежнем состоянии пассивности и отказыва­ются сопровождать эго (когда человек видит во сне себя самого, это обычно символизирует его сознательное эго; а другие персонажи означают мало изве­стные или совсем не известные, неосознанные качества его психики).

Генри оказывается в ситуации, где он беспомощен, но стыдится признаться в этом. В этот момент он встречает старушку, и она указывает верный путь. Ему ничего не остается, как принять ее совет. Приходящая на помощь старуш­ка является хорошо известным символическим образом мифов и сказок, обоз­начающим мудрость вечной женской натуры. Будучи рационалистом, Генри колеблется, принимая от нее помощь, поскольку это потребует Sacrincium intеllectus — пожертвовать или отказаться от рационального образа мышления. (Это требование к Генри будет часто выдвигаться в более поздних снах). Такое жертвоприношение неизбежно: оно относится к его участию в сеансах психо­анализа и к повседневной жизни.

Старушка вызвала у него ассоциацию с горничной из пьесы Пристли о новом "сказочном" городе (может быть, по аналогии с Новым Иерусалимом Апокалипсиса), в который герои пьесы могут войти только после ритуала по­священия во взрослые. Эта ассоциация, похоже, показывает, что Генри интуи­тивно понимал эту конфронтацию как нечто решающее для него. Горничная в пьесе Пристли говорит, что в городе "ей обещали собственную комнату". Там она будет самостоятельной и независимой, к чему и стремится Генри.

Если человек с таким техническим складом ума, как у Генри, сознательно хочет стать на путь духовного развития, он должен быть готов поменять свои прежние взгляды. Вот почему, следуя совету старушки, он должен начать вос­хождение с другого места. Только тогда он сможет понять, на каком уровне надо свернуть, чтобы добраться до группы, которую он покинул, то есть прий­ти к другим составляющим своей психики. Он идет вдоль ограды фуникулера (мотив, который, вероятно, отражает его техническое образование), держась правой стороны, являющейся стороной сознания. (В истории символов правая сторона обычно представляет область сознания, а левая — подсознания). Слева от него бегут маленькие вагончики, в каждом из которых спрятан маленький человечек. Генри опасается, что незамеченный вагончик, бегущий вверх, может ударить его сзади. Его беспокойство оказалось напрасным, но это показывает, что Генри боится того, что находится, так сказать, позади его эго.

Надутые, одетые в синее люди, вероятно, символизируют бесплодные раци­ональные мысли, возникающие машинально. Синий цвет часто означает фун­кцию мышления. Тогда как люди могут означать идеи или подходы, развеяв­шиеся на интеллектуальных высотах, где воздух слишком разрежен. Они могут также обозначать лишенные жизни составляющие психики Генри. В его сне звучит комментарий по поводу этих людей: "Какой-то голос сказал, что они мертвые". Генри один. Чьи же это слова? Это имеет огромное значение. Д-р Юнг отождествлял появление голоса в сновидениях с вмешательством Самости. Он выражает знание, корни которого лежат в коллективных основах психики. То, что скажет голос, не подлежит обсуждению.

Понимание того, что Генри постиг "безжизненность" формул, к которым он был слишком привязан, означает поворотный пункт в сновидении. Он в конце концов достиг нужного места, чтобы отправиться в новом направлении: напра­во (осознанное направление) — к сознанию или внешнему миру. Там он обна­руживает ждущих его людей, то есть он готов осознать ранее не известные аспекты своей личности. Поскольку его эго самостоятельно преодолевает встретившиеся опасности, что ведет к достижению большей зрелости, он мо­жет присоединиться к группе (то есть к коллективу) и обрести кров и пищу.

Потом начинается ливень, снимающий напряжение и повышающий плодо­родие земли. В мифологии дождь часто воспринимался как "любовный союз" неба и земли. В Элевсинских мистериях, например, после очищения водой к небесам обращались с призывом: "Да будет дождь!" А землю призывали: "Будь плодородной!" Это понималось как священный брак богов. Таким образом, можно сказать, что дождь — это "растворение" в буквальном смысле слова.

Спустившись вниз, Генри снова сталкивается с коллективными ценностями, представленными рюкзаком и мотоциклом. Он прошел через фазу укрепления своего самосознания, доказав, что может настоять на своем, и вновь обрел потребность в контактах с обществом. Однако он принимает предложение своих друзей подождать и забрать вещи на следующее утро. Таким образом, он второй раз следует советам, приходящим извне: в первый раз — совету старуш­ки, то есть подчиняется некой субъективной силе, архетипическому персонажу; второй раз — коллективному стереотипу. Сделав этот шаг. Генри минует еще один этап на пути к зрелости.

Как предвосхищение того внутреннего развития, которое Генри рассчитывал обрести путем психоанализа, этот сон был исключительно обещающим. Конф­ликтующие противоположности, держащие душу Генри в напряжении, были изображены весьма отчетливо: с одной стороны, его осознанная потребность к росту, и тенденция к пассивному созерцанию — с другой. Кроме того, трога­тельный образ девушки в белых одеждах (представляющий чувствительность Генри и его романтические настроения) контрастирует с вздувшимися трупами в синих костюмах (символизирующими бесплодие его интеллектуальной сфе­ры). Однако преодоление этих препятствий и достижение равновесия между ними станут возможными для Генри только после весьма суровых испытаний.

 

Боязнь подсознания

Проблемы, встретившиеся в первом сновидении Генри, проявились впоследст­вии и в других снах: это колебания между активностью мужского начала и пассивностью женского и тенденция прятаться за интеллектуальным аскетиз­мом. Он боялся мира, но мир притягивал его. Главным образом, он боялся брачных уз, означавших необходимость ответственного отношения к женщине. Такая двойственность часто встречается на пороге возмужания. Хотя по своим годам Генри миновал эту фазу, его внутренняя зрелость не соответствовала возрасту. Это часто встречается у интровертов с их страхом перед реальностью и внешней жизнью.

Четвертый сон, увиденный Генри, ярко иллюстрирует его психологическое состояние:

"Мне кажется, будто я видел этот сон бесконечно много раз. Военная служба, кросс на длинную дистанцию. Я бегу один по своему маршруту. Я никак не добегу до финиша. Буду ли я последним? Маршрут мне хорошо знаком, будто я видел его наяву. Старт в роще, на поляне, покрытой сухими листьями. Местность мягко спускается к идиллическому ручейку, который так и приглашает путника сделать привал. Потом пыльный сельский тракт. Он ведет к Хомбречтикону — деревеньке вблизи горного озера в окрестностях Цюриха. Берега ручья вес в ивах, как на картине Беклина, на которой бредет задумчивая фигура. Наступает ночь. В дерев­не я спрашиваю, как выйти на маршрут. Мне говорят, что через семь часов дорога приведет к перевалу. Я внутренне собираюсь и продолжаю свой путь".

Однако на этот раз у сна другой конец:

"После заросшего ивами ручья я попадаю в лес. Там натыкаюсь на косулю, она убегает. Я горжусь, что заметил ее. Косуля появилась с левой стороны, я поворачи­ваюсь направо и вижу трех странных существ — полусвиней, полусобак с лапами как у кенгуру. Их морды почти одинаковы, а уши длинные и обвислые, как у собак. Может быть, это переодетые люди. Когда я был мальчиком, я однажды нарядился в цирковой костюм, изображающий осла".

Начало этого сна и первый сон Генри удивительно схожи. Снова появляется сказочная женская фигура, а обстановка ассоциируется с другой картиной Бск­лина. Это картина "Осенние раздумья", что наряду с сухими листьями, упомя­нутыми выше, подчеркивает осеннее элегичное настроение. Очевидно, этот внутренний пейзаж, передающий меланхолию Генри, очень близок ему. Он снова в коллективе, но на этот раз вместе с друзьями по военной службе участвует в кроссе.

Всю эту ситуацию (как, впрочем, и воинскую службу) можно рассматривать как символ судьбы среднего человека. По словам Генри, она олицетворяет саму жизнь. Но сновидец, не желая приспосабливаться к ней, движется один, что, судя по всему, всегда было характерно для Генри. Вот почему у него складыва­ется впечатление, что все происходит будто наяву. Его мысль, что он никогда не добежит до финиша, указывает на обостренное чувство неполноценности и неверие в победу на длинной дистанции.

Его путь ведет в Хомбречтикон. Это слово напоминает об его тайных пла­нах вырваться из дома (слог "horn" означает "home"—дом, а слог "brеch" — "break", то есть порывать), но поскольку ему не удается сделать это, он снова, как и в первом сне, теряет ориентацию и вынужден спрашивать дорогу.

Сны уравновешивают с большей или меньшей точностью состояния ума, характерные для сновидца во время бодрствования. Романтический женствен­ный образ осознанного идеала Генри балансируется появлением во сне странных женоподобных животных. Инстинктивное начало в Генри передает­ся чем-то женственным.

Лес представляет область подсознания — темное место, где обитают живо­тные. Сначала появляется, но лишь на мгновение, косуля — символ женской застенчивости, пугливости, невинности. Затем Генри видит трех животных со странной, отталкивающей внешностью. Они, вероятно, представляют неструк­турированную инстинктивность—этакую мешанину из инстинктов, содержа­щую сырье для дальнейшего развития. Их необычность в том, что они прак­тически безлики, а значит, лишены малейших проблесков сознания. У многих людей свинья ассоциируется с грязной сексуальностью. (Цирцея, например, превращала мужчин, возжелавших ее, в свиней). Собака может ассоциировать­ся с верностью, хотя и с распущенностью тоже—из-за неразборчивости в выборе партнеров. А кенгуру всегда олицетворяет материнство и нежную за­боту о детенышах.

Эти животные представляют лишь зачаточные черты личности, да и то беспорядочно перемешанные. "Исходный материал" в алхимии часто симво­лизировался такими сказочными чудовищами — гибридами различных живо­тных. С точки зрения психологии они, видимо, символизируют первоначаль­ное состояние полного отсутствия сознания, из которого зарождается инди­видуальное эго, начиная свое развитие к зрелости.

Боязнь чудовищ у Генри проявляется в попытке придать им видимость без­вредности. Он хочет убедить себя, что они лишь люди, нарядившиеся, как он в детстве, на маскарад. Его беспокойство естественно. Человек, обнаруживаю­щий внутри себя таких чудищ, олицетворяющих отдельные черты своего под­сознания, имеет основания для страха.

Другой сон также свидетельствует о страхе Генри перед глубинами подсо­знания.

"Я — юнга на паруснике. Как это ни странно, паруса наполнены, несмотря на абсолютный штиль. Моя задача — держать трос, крепящий мачту. Довольно стран­но, что ограждение палубы — это стена, покрытая каменными плитами. Все это сооружение лежит точно на границе между водой и одиноко плывущим парусным судном. Я крепко держусь за трос (не за мачту), мне запрещено смотреть на воду".

В этом сне Генри находится в психологически пограничной ситуации. Ог­раждение защищает его и закрывает ему обзор. Ему запрещено смотреть в воду (где он может обнаружить неизвестные силы). Все эти образы отражают его сомнения и страх.

Человек, испытывающий, подобно Генри, страх перед посланиями из глубин своего "я", так же боится женского начала в самом себе, как и реальных женщин. То, очарованный, он стремится к женщине, то, напуганный, спешит исчезнуть, чтобы не стать се "жертвой". Он не осмеливается показать возлюбленной (то есть идеализированному партнеру) свою животную сексуальность. Как типичное следствие привязанности к матери, Генри испытывает сложность общения с од­ной и той же женщиной как в эмоциональном, так и в чувственном плане. Его сны приносят неоднократные свидетельства его желания освободиться от этой дилеммы. В одном сновидении он был "монахом, выполняющим секретное за­дание". В другом — инстинкты заманили его в публичный дом:

"Вместе с сослуживцем по воинской части, имеющим опыт по части лю­бовных похождений, я оказался в незнакомом городе на темной улице в очереди перед каким-то домом. Вход был только для женщин, поэтому в фойе мой друг надел небольшую карнавальную женскую маску и поднялся наверх по лестнице. Возможно, я сделал то же самое, но отчетливо не по­мню".

Решение, предлагаемое этим сном, возможно, и удовлетворит любопытство Генри, но только ценой обмана. Как мужчине, ему не хватает храбрости вой­ти в дом, который является, судя по всему, борделем. Только избавившись от 1 своего мужского начала, он может заглянуть в этот мир, запретный для его сознания. Сон, однако, не говорит нам о том, решился ли Генри войти. Он еще не преодолел свою скованность—понятная неудача, если принять во внимание возможные последствия от посещения подобного заведения.

Приведенный сон, на мой взгляд, указывает на гомоэротичсскую предрас­положенность Генри: ему кажется, что женская маска сделала бы его привле­кательным для мужчин. Эта гипотеза подтвердилась следующим сном:

"Я увидел себя снова мальчиком пяти или шести лет. Мой друг тех дней расска­зывает, каким непристойным делом он занимался с директором завода. Мой друг положил свою правую руку на пенис этого мужчины, чтобы погреть его и одно­временно погреть собственную руку. Директор был близким другом моего отца, которого я обожал за широту взглядов и разносторонность его натуры. Но мы смеялись над ним, как над «вечным юношей»".

Для детей такого возраста эротическая игра гомосексуальной направленно­сти — обычное явление. То, что Генри до сих пор возвращается к ней во сне, свидетельствует о сопряженности у него подобных влечений с чувством вины и, следовательно, о сильном их подавлении. Все это связано с его глубоко лежащим страхом крепко "привязаться" к какой-либо женщине. Другой сон и вызванные им ассоциации наглядно демонстрируют этот конфликт

"Я принимаю участие в свадебной церемонии незнакомой пары. Утром не­большой свадебный кортеж возвращается с празднества — молодожены, ша­фер и подружка невесты; они входят в большой двор, где я жду их. Мне показалось, что молодые уже поссорились, и свидетели тоже. В конце концов они нашли выход — мужчины и женщины уходят порознь".

Генри пояснял: "Вы видите здесь войну полов, как ее описывает Жироду". Затем он добавил: "Дворец в Баварии, внутренний двор которого я и увидел во сне, стал последнее время обезображен в результате временного расселе­ния в нем бедняков Побывав там, я задался вопросом, не лучше ли сводить концы с концами на красивейших античных руинах, чем вести активную жизнь в окружении уродств большого города. Я также подумал, когда был свидетелем на свадьбе у одного знакомого, долго ли продлится его брак, потому что его невеста произвела на меня неприятное впечатление".

Стремление удалиться от активных ролей к интроверсии, боязнь неудачного брака, переживаемая во сне отчужденность полов—все это безошибочные симптомы сомнений, находящихся под покровом сознания Генри.

 

Святой и проститутка

Психическое состояние Генри было с наибольшей точностью отображено в следующем сне, раскрывшем его боязнь примитивной чувственности и его желание укрыться от нее в своего рода аскетизме. Это показывает, в каком направлении пошло его развитие. Вот почему это сновидение будет проанали­зировано более подробно.

"Я на узкой горной тропинке. Слева внизу — пропасть, справа — стеной нависает скала. В скале выбито несколько пещер-убежищ для укрытия одиноких путников от непогоды. В одной из них полускрытно живет проститутка. Странно, что я вижу ее сзади, со стороны скалы. У нее рыхлое и бесформенное тело. Я с любо­пытством разглядываю ее и трогаю за ягодицы. Внезапно мне кажется, что это не женщина, а мужчина.

Это же существо выступает затем в роли святого. На его плечи наброшено корот­кое пальто пурпурного цвета. Он спускается вниз по тропинке и заходит в дру­гую, более просторную пещеру, обставленную грубо отесанными стульями и ска­мейками. С надменным видом он выгоняет оттуда всех присутствующих, в том числе и меня. Затем заходят и располагаются его последователи",

Образ проститутки вызвал у Генри ассоциацию с "Венерой из Виллендорфа" — археологической находкой эпохи палеолита, представляющей из себя небольшую резную фигурку пышнотелой женщины—возможно, богини при­роды или плодородия. Затем он добавил:

"Впервые я услышал о том, что прикосновение к ягодицам является ритуа­лом плодородия, когда совершал поездку по району Валлис (кантон француз­ской Швейцарии), где посетил древние кельтские могилы и раскопки. Там мне рассказали, что здесь когда-то был гладкий склон, выложенный плитками и намазанный самыми различными снадобьями. Бесплодные женщины съезжали по нему, как с горки, раздевшись, чтобы избавиться от бесплодия". Пальто "святого" было прокомментировано Генри следующим образом: "У моей неве­сты есть жакет сходного покроя, но белого цвета. В вечер накануне сновиде­ния мы ходили на танцы, и она надела этот белый жакет. С нами была ее подруга в пурпурном жакете, который мне понравился больше".

Если принимать сновидения не за картину исполнения желаний (как учил Фрейд), а за "самовыражение подсознания", как считал Юнг, то следует при­знать, что психическое состояние Генри вряд ли можно было бы отразить лучше, чем в образе "святого", встретившегося в упомянутом сне.

Генри — "одинокий путник" на узкой тропе. Но (может быть, благодаря сеан­сам психоанализа) он уже на пути вниз с негостеприимных высот. Слева, со стороны подсознания, путь ограждает жуткая пропасть. Справа, со стороны сознания, путь блокирует застывшая каменная стена его взглядов. Но в пеще­рах (которые, быть может, представляют, так сказать, неосознаваемые участки в сфере сознания Генри) можно укрыться от непогоды или, другими словами, передохнуть, когда внешнее напряжение становится слишком угрожающим.

Пещеры — это плод целенаправленной человеческой работы: "вгрызания" в скалу. В некоторой степени они напоминают провалы, образующиеся в созна­нии, когда способность к сосредоточению достигает предела и рассеивается, что позволяет всяческим фантазиям легко заполнять голову. В такие моменты могут открыться необычнейшие вещи, вводящие в глубинные основы психики и озаряющие на мгновение те области подсознания, где игра воображения не знает границ. Более того, пещеры в скалах могут олицетворять лоно Земли-Ма­тери, таинственные пустоты, где происходит преображение и возрождение.

Таким образом, данный сон, судя по всему, представляет интровертный уход Генри в себя, когда мир вокруг становится слишком тяжел для него; уход в себя как в некую "пещеру" в сознании, где он может предаваться своим фантазиям. Такая интерпретация также объясняет, почему он видит женскую фигуру, воп­лощающую присущие его психике черты женственности. Бесформенная, мяг­котелая, полускрытая — проститутка олицетворяет в его подсознании подавлен­ный образ женщины, к которой Генри никогда и не приблизился бы в реаль­ной жизни. Видимо, такие женщины для него всегда являлись абсолютным табу, несмотря на тайное восхищение ими (в противоположность слишком почитаемой матери), что характерно для мужчин с материнским комплексом.

Идея свести отношения с женщиной к чисто животным и чувственным, исключив иные, часто бывает соблазнительна для таких молодых людей. Тогда его душа и сердце не затрагиваются, а значит, он остается в конечном счете "верным" своей матери. Вот так однажды установленное матерью табу на связь с любой другой женщиной действует, несмотря ни на что, в психике сына.

Отойдя, судя по всему, до конца в глубь пещеры (своих фантазий), Генри видит проститутку только со спины. Он не смеет заглянуть ей в лицо. Но "со спины" означает также со стороны ягодиц — той части тела, которая меньше всего отли­чается у человека и животных (и стимулирующей чувственную активность муж­чин). Прикасаясь к ягодицам проститутки, Генри подсознательно осуществляет своего рода ритуал плодородия, аналогичный тем, что практикуются во многих первобытных племенах. Наложение рук используется при лечении, таким же об­разом прикосновение руки может иметь смысл предохраняющего или несущего проклятие жеста. Затем во сне возникает мысль, что этот персонаж все-таки не женщина, а мужчина-проститут. То есть образ становится гермафродитическим, подобно многим мифологическим персонажам (и подобно священнику в первом сне). Неуверенность в отношении собственного пола часто наблюдается в пери­од полового созревания — вот почему гомосексуальность в юности не считается чем-то необычным. Не является это исключением и для Генри с учетом структу­ры его психики, что подтверждают и его предыдущие сны.

Подавление подобных мыслей (равно как и неуверенность в вопросах пола) могло стать причиной путаницы относительно пола проститутки. Женщина, притягивающая и одновременно отталкивающая сновидца, сначала преврати­лась в мужчину, а затем в святого. Второе превращение полностью лишает этот персонаж сексуальности и подразумевает, что избежать реальности секса мож­но лишь одним способом: ведя аскетический и святой образ жизни, отвергая желания плоти. Такие неожиданные и захватывающие преображения обычны для сновидений: нечто обращается в свою противоположность (как проститут­ка—в святого), словно для того, чтобы показать, что даже крайние противопо­ложности могут, трансмутировав, поменяться местами.

При разборе сна Генри также сообщил, что пальто святого показалось ему имеющим какую-то значимость. Пальто часто символизирует маску (у Юнга — "личина"), в которой индивидуум является окружающим. Это делается с тем, что­бы, во-первых, произвести определенное впечатление на людей, и, во-вторых, скрыть свой внутренний мир от чужих любопытных глаз. Личина, которой Ген­ри наделяет святого из сна, говорит нам об его отношении к невесте и ее под­руге. Цвет пальто у святого тот же, что у жакета подруги невесты, понравивше­гося Генри, а его покрой — как у жакета невесты. Это может означать, что под­сознание Генри стремилось придать элемент святости обеим женщинам, чтобы защитить себя от их женской привлекательности. К тому же цвет пальто — крас­ный, что, как отмечалось выше, традиционно символизирует чувство и страсть. Таким образом, духовность этого святого приобретает эротическую окраску — нередко встречающееся сочетание у мужчин, подавляющих свою сексуальность и старающихся полагаться исключительно на свой "дух" или здравый смысл.

Однако для молодого человека такое бегство из мира плоти не естественно. В первой половине жизни следует научиться принимать свою сексуальность как. должное, ибо она необходима для сохранения и продолжения человеческо­го рода. Судя по всему, анализируемый сон напоминает Генри как раз об этом.

Покинув пещеру, святой направляется вниз по тропинке (спускаясь с вер­шин в долину) и заходит во вторую пещеру, где стоят грубо отесанные лавки и стулья, что напоминает об укрытиях ранних христиан, в которых они моли­лись или спасались от преследования. Эта пещера выглядит как целебное и святое место — место медитации и тайного преображения земного в небесное, плотского в духовное. Генри не позволяют следовать за святым, а выгоняют из пещеры со всеми присутствующими (то есть вместе с его подсознательными образованиями). Вероятно, Генри и всем, кто не из числа последователей свя­того, было сказано, чтобы они жили снаружи. Сон как будто говорит, что Генри должен сначала преуспеть во внешней жизни, прежде чем сможет погру­зиться в религиозную или духовную сферу. Похоже, что образ святого симво­лизирует еще и Самость (в почти не различимом, зачаточном виде), но Генри еще недостаточно зрел, чтобы тесно контактировать с ней.

 

Сеансы психоанализа: дальнейшее развитие

Несмотря на первоначальный скептицизм и внутреннее сопротивление, Генри начал проявлять живой интерес к процессам, идущим в его психике. Он был явно под впечатлением своих сновидений, которые, по-видимому, уравновеши­вали его сознательную жизнь, помогая ее осмыслить и разобраться в природе присущих ему раздвоенности, колебаний и пассивности.

Через некоторое время появились сны с более позитивным содержанием, указывающие, что Генри на верном пути. Спустя два месяца после начала се­ансов он рассказал о следующем сне:

"В гавани небольшого поселка недалеко от моего дома на берег окрестного озера поднимали локомотивы и грузовые вагоны, затопленные во время минувшей вой­ны. Сначала подняли большой цилиндр, напоминающий котел локомотива. Затем огромный, весь в ржавчине вагон. Общая картина представляла ужасное, но ро­мантическое зрелище. Извлеченные предметы предстояло вывезти по железной дороге с соседней станции. Затем дно озера превратилось в зеленую лужайку".

Мы видим здесь у Генри заметное внутреннее продвижение. Локомотивы (символизирующие, по всей видимости, энергию и динамичность) были "за­топлены", то есть погружены в подсознание, но теперь они поднимаются на дневной свет. Вместе с локомотивами поднимаются и вагоны, в которых мож­но перевозить различные ценные грузы (качества психики). Теперь, когда эти "предметы" снова стали доступны сознанию Генри, он сможет понять, сколько активной энергии может быть в его распоряжении. Преображение темного дна озера в лужайку подчеркивает потенциал его позитивной деятельности.

В своем "путешествии в одиночку" к зрелости Генри иногда получал помощь от своего женского начала. В двадцать четвертом сне он встречается с девуш­кой-горбуньей:

"Я иду в школу вместе с незнакомой молодой девушкой небольшого роста с изящной внешностью, но обезображенной горбом. Многие другие ученики также заходят в здание школы. Но они расходятся по классам перед уроком пения, а мы с девушкой садимся за маленький квадратный стол, и она дает мне индивидуаль­ный урок пения. Я чувствую к ней порыв жалости и поэтому целую ее в губы. При этом я сознаю, что тем самым я нарушаю верность невесте, хотя этот поступок можно и оправдать".

Пение—это один из способов непосредственного выражения чувств. Но Генри (как мы видели) опасается своих чувств, он знает их лишь в идеализи­рованной юношеской форме. Тем не менее, в этом сне его учат петь (что означает "чувствовать"), причем за квадратным столом. Стол с его четырьмя равными сторонами, олицетворяет мотив "четырехуровневости", часто симво­лизирующий завершенность Таким образом, привязка пения к квадратному столу означает, скорее всего, что Генри должен "включить" свою чувственную сторону, чтобы достичь психической целостности. Фактически урок пения уси­ливает его чувства, и он целует девушку в губы. Тем самым он в определенном смысле привязался к ней (иначе он не испытывал бы чувства неверности); он понял, как обходиться с "женщиной внутри себя".

Следующий сон показывает, какая роль отведена этой маленькой горбунье во внутреннем развитии Генри:

"Я в незнакомой мужской гимназии. Во время уроков я тайком пробрался туда — не знаю зачем. Я прячусь в комнате за небольшим квадратным шкафом. Дверь в коридор полуоткрыта. Я боюсь, что меня найдут. Мимо проходит кто-то взрослый, не замечая меня. Тут заходит маленькая горбунья и сразу же обнаруживает меня. Она вытаскивает меня из укрытия".

В обоих снах не только появляется одна и та же девушка, но и происходит это в одном и том же месте — в школе. В каждом случае Генри должен научиться че­му-то такому, что поощряет его развитие. Судя по всему, он предпочел бы удов­летворить свою тягу к знаниям, оставаясь незамеченным и играя пассивную роль.

Образ уродливой девочки присутствует во многих сказках. Обычно в этих сказках уродливость горба скрывает большую красоту, которая обнаруживается, когда приходит некто, чтобы освободить девушку от колдовского заклина­ния — часто путем поцелуя. Не исключено, что девушка в сновидении Генри является символом его души, которую также необходимо освободить от "закля­тия", обезобразившего ее.

Когда девочка-горбунья пытается пробудить пением чувства Генри или выта­скивает его из темноты укрытия (на свет дня), она действует подобно поводы­рю, приходящему на помощь к слепому. Генри может и должен в каком-то смысле принадлежать одновременно и своей невесте, и маленькой горбунье (первой — как представительнице реальных женщин внешнего мира, а вто­рой — как воплощению анимы, обитающей во внутреннем мире его психики).

 

Сон с гаданием

Люди, всецело полагающиеся на рациональное мышление и игнорирующие или подавляющие иные проявления своей психики, часто имеют необъяснимую склонность к суевериям. Они прислушиваются к прорицателям с их пророче­ствами и легко могут быть обведены вокруг пальца магами и заклинателями. И поскольку сны уравновешивают внешнюю жизнь человека, то доступная днем опора на интеллект неизбежно сменяется ночью встречами с иррациональным.

В ходе сеансов Генри испытал это явление на себе весьма ощутимо. Ему приснились четыре необычных сна иррационального содержания, ознамено­вавшие определенные этапы его духовного развития. Первый сон был через десять недель после начала сеансов. Генри так изложил его:

"Совершая в одиночку полное приключений путешествие по Южной Америке, я почувствовал, наконец, желание возвратиться домой. В расположенном на горе чужом городе я хотел попасть на железнодорожную станцию, инстинктивно ожи­дая, что она находится в центре города, на самой круче. Я боялся опоздать на поезд. Но, к счастью, сквозь ряд домов справа от меня, стоящих впритык друг к другу глухой стеной, словно в средневековом городе, открылся арочный проход. Он, вероятно, ведет к станции. Вся сцена очень живописна. Светлоокрашенные фасады домов освещены солнцем, а в мрачной тени арки видны сидящие на мостовой четыре оборванца. Со вздохом облегчения я поспешил к арке, когда впереди меня неожиданно появился похожий на охотника незнакомец, очевидно также спешащий попасть на поезд.

Когда мы приблизились, четыре привратника, оказавшиеся китайцами, вскочили, не давая нам пройти. В завязавшейся драке один из них поранил мне ногу длин­ными ногтями своей левой ступни. Нашу судьбу предстояло решить гаданием: пропустить ли нас или лишить нас жизни.

Начали с меня. Моего попутчика связали и отвели в сторону, в это время китайцы гадали, используя для этого маленькие палочки из слоновой кости. Приговор оказался не в мою пользу, но мне дали еще один шанс. Меня заковали в кандалы и отвели в сторону, так же, как ранее моего попутчика. Теперь он занимает мое место. В его присутствии гадание должно вторично решить мою судьбу. На этот раз решение в мою пользу. Я спасен".

Бросаются в глаза необычность содержания и исключительная важность зна­чения этого сна, богатство его символики и краткость. Однако мне показалось, что рассудок и сознание Генри хотят проигнорировать этот сон. С учетом его скептицизма по отношению к продуктам своего подсознания, важно было из­бежать опасности рационалистического разбора сновидения со стороны Ген­ри, позволяя сну воздействовать на него без стороннего вмешательства. Поэто­му сначала я воздержалась от толкования сновидения. Вместо этого я рекомен­довала ему почитать знаменитую китайскую книгу предсказаний "И Цзин" и вопросить ее о своей судьбе (аналогично гаданию китайцев в сновидении). "И Цзин", или "Книга перемен" — одна из самых древних книг мудрости. Создан­ная во времена, от которых остались лишь мифы, за 3000 лет до нашей эры, она дошла до нас в своем первозданном виде. Согласно Рихарду Вильгельму (сделавшему ее перевод на немецкий язык и снабдившему ее прекрасными комментариями), и даосизм, и конфуцианство — две основные ветви китайской философии — имеют один и тот же первоисточник: "И Цзин". Книга исходит из гипотезы единства человека с окружающим его космосом и дополняющими друг друга противоположностями Инь и Ян (то есть женского и мужского начал). Она состоит из шестидесяти четырех "знаков", каждый из которых представляет гексаграмму — рисунок из шести линий. Эти знаки включают все возможные комбинации Инь и Ян. Сплошные линии считаются соответствую­щими мужскому началу, а прерывистые — женскому.

Каждый знак описывает перемены в человеческой или космической ситуа­ции и предписывает, как следует поступать в такое время. Считая эту книгу оракулом, китайцы спрашивали у нее совета, определяя, какой из знаков отно­сится к данному моменту. Для этого они брали пятьдесят маленьких палочек, в результате манипуляций с которыми получали нужное число. (Генри, кстати, говорил, что читал однажды — видимо, в комментарии Юнга к книге "Секрет золотого цветка" — о странной китайской игре, используемой для гадания).

В наши дни, чтобы посоветоваться с "И Цзин", обычно используют три монеты. Каждый бросок одной из них соответствует одной линии. Орел, озна­чающий сплошную мужскую линию, считается равным трем, а решка, соответ­ствующая прерванной женской линии, — двум. Монеты бросают шесть раз. За­тем строят гексаграмму, содержащую ответ на заданный вопрос.

Однако какое значение имеет такое "предсказание будущего" для нашего времени? Даже будучи согласным с тем, что "И Цзин" — кладезь мудрости, сложно поверить, что подобные обращения к оракулу представляют из себя нечто большее, чем оккультный эксперимент. Действительно, обычному совре­менному человеку, сознательно отвергающему как древнюю чепуху все методы гадания, трудно представить, что здесь скрыто нечто серьезное. Однако это вовсе не чепуха. Как показал д-р Юнг, этот метод основан на "принципе син­хронности" (проще говоря, смысловом совпадении). Эта трудная для восприя­тия новая идея описана в его очерке "Синхронность — как принцип акаузальной связи". Юнг отталкивается от допущения существования некоего внутрен­него знания, соединяющего некое физическое явление с неким психическим состоянием таким образом, что явление, кажущееся "случайным" или "совпаде­нием", может нести определенную смысловую нагрузку, которая часто переда­стся в символической форме через сновидения, совпадающие с этим явлением.

Спустя несколько недель после знакомства с "И Цзин" Генри последовал моему предложению (со значительной долей скептицизма) и бросил монеты. Предска­зание произвело на него огромное впечатление. Коротко говоря, его содержание удивительным образом перекликалось с несколькими местами из его сновиде­ний и с его психологическим состоянием в целом. В этом случае явное "синх­ронное" совпадение заключалось в том, что знак, на который указали монеты, назывался "Мэнь" — "Юношеское безрассудство". Комментарий к этой гексаграмме включает несколько моментов, аналогичных встретившимся в сновидениях. Согласно "И Цзин", три верхние линии этой гексаграммы символизируют гору и означают "сохранять спокойствие"; кроме того, их можно истолковать как "воро­та". Три нижние линии символизируют воду, пропасть и луну. Все эти образы яв­лялись Генри в его снах. В комментарии помимо прочих утверждений, примени­мых к Генри, было следующее предупреждение "Для безрассудного юноши самое безнадежное дело — увлекаться пустопорожними фантазиями. Чем упорнее он цепляется за них, тем вероятнее, что они сменятся унижением".

В такой форме и другими сложными путями предсказание как будто напря­мую затрагивало проблемы Генри. Сначала он пытался не думать о нем, но его мысли, как и сны, постоянно возвращались к этой теме. Откровение "И Цзин", видимо, очень глубоко затронуло его, несмотря на загадочность формулиро­вок. Его покорила та самая иррациональность, существование которой он так долго отрицал. То спокойно, то раздраженно он читал строки, судя по всему тесно совпадавшие с образами его сновидений, а затем сказал: "Мне необходи­мо обдумать все это как следует", — и оставил меня, не дожидаясь окончания сеанса. Он отменил следующий сеанс по телефону из-за гриппа и больше не появлялся. Я ожидала, "сохраняя спокойствие" и предполагая, что ему требуется время, чтобы "переварить" предсказанное.

Прошел месяц. Наконец Генри появился вновь, весьма возбужденный, и рас­сказал, что произошло за это время. Сначала его рациональное мышление, на которое он всегда полагался, перенесло сильный шок, от которого он пытался оправиться, избегая думать об этом. Вскоре, однако, он вынужден был при­знать, что полученное предсказание преследовало его. Он намеревался еще раз обратиться к "Книге перемен", потому что в его сновидении гадали дважды. Но комментарий к знаку "Юношеское безрассудство" строго запрещает вопрошать оракула второй раз. Две ночи Генри бессонно ворочался в постели, а на третью ночь ему во сне явился ослепительный образ великой силы: шлем и меч, парящие в пустоте.

Генри тут же взял "И Цзин" и, открыв ее наугад на комментарии к знаку 30, к своему изумлению прочел следующие строки: "Привязанность и огонь обозна­чаются кольчугами и шлемами, копьями и другим оружием". Тогда он почувст­вовал, что понимает, почему книга запрещает дважды советоваться с ней. Ведь в его сне эго было отстранено от участия во втором обращении к оракулу — во второй раз вопрошал судьбу не он сам, а охотник Точно так же не Генри, а его практически не осознанное действие задало второй вопрос "И Цзин", открыв книгу наугад, и натолкнулось на образ, совпавший с его ночным видением.

Генри был настолько взволнован, что я решила воспользоваться моментом, чтобы попытаться истолковать сон, вызвавший такое преображение. С учетом развития событий в сновидении было ясно, что его содержание соотносится с содержанием внутреннего мира Генри, а шесть персонажей сна — олицетворя­ют качества его психики. Такие сны относительно редки, но тем сильнее их эффект. Вот почему их можно назвать "преображающими снами".

Когда сон столь выразителен, то лишь немногие его элементы ассоциируют­ся у сновидца с чем-то личным. Все, что Генри пришло в голову по поводу этого сновидения, было воспоминание о недавней попытке устроиться на ра­боту в Чили, окончившейся отказом, потому что там не принимали холостых мужчин. Он также вспомнил, что некоторые китайцы отращивают ногти на левой руке в знак того, что вместо работы посвящают себя медитации.

Неудача с получением работы и отобразилась в сновидении Генри. Во сне он переместился в жаркий южный мир — дикий раскованный и чувственный в про­тивоположность европейскому, что отлично символизирует царство подсознания.

В этом царстве нет места культивации интеллекта и швейцарского пурита­низма, господствующим в сознательном мышлении Генри. Фактически это та реальная "страна теней", о которой он так мечтал. Однако, оказавшись там ненадолго, он, похоже, не почувствовал себя особенно уютно. От темных, хтонических материнских сил (олицетворяемых Южной Америкой) его тянет во сне назад, к светлому — реальной матери и невесте. Внезапно он понимает, как далеко он оказался от них — один в "чужом городе".

Это повышение сознания передано в сновидении "кручей" — горой, на кото­рой стоит город. Поэтому, поднимаясь к вокзалу, Генри поднимается на более высокий уровень сознания в "стране теней", откуда надеется "найти путь к дому". Задача восхождения на гору уже ставилась перед ним в первом сне. И в снови­дении о святом и проститутке, во многих мифических сказаниях гора часто олицетворяет место откровений, где происходят преображения и перемены.

Понятие "город на вершине" — это также хорошо известный архетипический символ, то тут, то там встречающийся в разных обличьях в истории культуры человечества. Город, имеющий в плане мандалу, воплощает ту "об­ласть души", в центре которой обретается обитель Самости (сокровеннейшей сердцевины психики, вместилища целостности).

Удивительно, что место расположения Самости представлено в сновидении Генри как пункт перевозки людских масс: станцией железной дороги. Вероят­но, это объясняется тем, что Самость (если сновидец молод и находится на относительно низком уровне духовного развития) обычно символизируется объектом из области личного опыта сновидца, часто банальным, что компен­сирует высокие устремления спящего. Только у зрелого человека, знакомого с образами своей души, Самость реализуется в символах, соответствующих ее уникальному значению.

Хотя Генри и не знает точно, где находится станция, он предполагает, что она расположена в центре города, на самой круче. В этом видна помощь, как и в предыдущих снах, со стороны его подсознания. Рассудок Генри настроен на его профессию инженера, поэтому ему хотелось бы, чтобы и внутренний мир был связан с плодами рациональной деятельности цивилизации, вроде железнодорожной станции. Сон, однако, отвергает эту позицию и указывает совершенно иной путь.

Этот путь ведет под темную арку. Ворота в виде арки символизируют обыч­но порог — место, где витают опасности, и место, разделяющее и объединяю­щее одновременно. Вместо железнодорожной станции, которую искал Генри, соединяющей нецивилизованную Южную Америку с Европой, Генри оказыва­ется перед темными арочными воротами, проход к которым преграждают че­тыре китайца в лохмотьях, растянувшиеся на земле. Сон не делает различий между ними, и поэтому их можно считать четырьмя еще не вполне оформив­шимися аспектами мужской целостности. (Число "четыре" — символ цельности и завершенности, олицетворяет архетип, которому д-р Юнг уделил немало внимания в своих работах).

Таким образом, китайцы представляют части бессознательного мужского на­чала в психике Генри, которые невозможно игнорировать, потому что они блокируют путь к Самости (то есть к психическому центру), который еще надо расчистить. Пока эта проблема не будет решена, он не сможет продолжить свое путешествие.

Не зная о грозящей опасности, Генри спешит к воротам, рассчитывая попасть наконец на станцию. Но на пути туда он встречает свою "Тень" — не дававшее о себе знать в реальной жизни первобытное начало, появляющееся в облике гру­бого охотника. Появление этого персонажа означает, вероятно, что к интровертному эго Генри присоединилось (как противовес) его экстравертное начало, представляющее его подавленные эмоциональные и иррациональные черты. Этот теневой персонаж выходит, минуя рассудочное эго, на передний план и, олицетворяя активность и самостоятельность элементов подсознания, становит­ся выразителем судьбы. С его участием происходят все дальнейшие события.

Сновидение подходит к ключевому эпизоду. Во время схватки Генри и охот­ника с четырьмя неряшливыми китайцами левая нога Генри оказывается исца­рапанной ногтями левой ноги одного из четырех китайцев. (Здесь, похоже, европейская натура рассудочного эго Генри конфликтует с олицетворением древней мудрости Востока, противостоящей его эго. Китайцы означают совер­шенно другой психический континент, пока еще не знакомый Генри и кажу­щийся ему опасным). Можно также сказать, что китайцы олицетворяют "жел­тую землю", поскольку эта нация привязана к земле как немногие другие. А Генри как раз должен впустить к себе земные, хтоническис качества. Его под­сознанию, с представителем мужской целостности которого он столкнулся в своем сновидении, присущи хтонические материальные черты, которых недо­стает его интеллектуальной рассудочной сфере. Таким образом, то, что он распознал в четырех оборванцах китайцев, показывает, что Генри обрел боль­шее внутреннее понимание природы своих противников.

Генри слышал, что китайцы иногда отращивают ногти на левой руке. Но в сновидений говорится о ногтях на левой ноге; утрируя, это почти когти. Это может указывать на то, что убеждения китайцев настолько отличаются си-взглядов Генри, что причиняют ему боль. Как мы знаем, рассудочное отноше­ние Генри к хтоническому и женскому началам, к материальным глубинам своего характера было крайне неопределенным и двойственным. Это отноше­ние, символически представленное как его "левая нога" (и отражающее "точку зрения" его женского неосознанного начала, которого он все еще боится), было ущемлено китайцем. Однако это "ущемление" само по себе не вызвало перемены в Генри. Любое преображение требует в качестве предпосылки "кон­ца света": крушения старого мировоззрения. Как отмечал д-р Хендерсон в на­чале этой книги, на церемониях инициации юноша должен пройти через сим­волическую смерть, чтобы стать мужчиной и быть принятым в племя в каче­стве полноправного члена. Так и научные логические убеждения инженера должны исчезнуть, уступая место новым.

В психике инженера — "технаря" все иррациональное должно быть подавле­но, и потому оно часто проявляется в драматических парадоксах мира сновиде­ний. Так, иррациональное появляется в сновидениях Генри в виде гадательного сеанса чужеземного происхождения — страшной и непонятной силы, предопре­деляющей человеческие судьбы. Рациональному эго Генри не оставалось другого выхода кроме безоговорочной капитуляции — настоящей Sacrificium intellectus.

Однако рассудочное мышление такого неопытного и незрелого человека, как Генри, недостаточно готово к подобному акту. Он упускает шанс фортуны, и его жизнь — на кону: он схвачен, не может продолжать действовать как рань­ше или вернуться домой, то есть уклоняться от обязанностей взрослого чело­века. (Именно к пониманию этой ситуации и подталкивал Генри "великий сон"). Затем рассудочное и цивилизованное эго Генри связывают и отводят в сторону, позволяя дикарю-охотнику занять его место и вопросить оракула. Жизнь Генри зависит от ответа "И Цзин". Но когда эго изолировано, то эле­менты подсознания, олицетворяемые теневым персонажем, могут прийти на помощь и разрешить проблему. Это становится возможным, если признать существование таких элементов и убедиться в их силе. В этом случае они могут стать нашими осознанно воспринятыми спутниками. Генри был спасен благодаря тому, что охотник (его Тень) выиграл в сеансе гадания, заменив его.

 

Перед лицом иррационального

Последующее поведение Генри красноречиво продемонстрировало, что по­следний сон (наряду с тем, что сновидение вкупе с книгой предсказаний "И Цзин" поставило его перед фактом существования глубинных иррациональ­ных сил внутри себя) оказал на него очень глубокое влияние. С тех пор он увлеченно вслушивался в сообщения своего подсознания, а сеансы психоана­лиза становились все более неспокойными. Напряжение, до сих пор угрожав­шее глубинам его психики разладом, выплеснулось наружу. Тем не менее он мужественно надеялся, с каждым разом все сильнее, на то, что все закончится хорошо.

Не прошло и двух недель после сна с гаданием (мы еще не успели на наших сеансах обсудить и истолковать его), как Генри приснился другой сон, в кото­ром он вновь столкнулся с проблемой вызывающего беспокойство иррацио­нального:

"Я один в моей комнате. Множество гадких черных жуков выползают из дырки и расползаются по моему письменному столу. Я пытаюсь загнать их назад в отвер­стие при помощи волшебства. Мне это удается, только четыре-пять жуков снова вылезают из стола и расползаются по всей комнате. Я отказываюсь от их даль­нейшего преследования: они уже не кажутся мне столь отвратительными. Я под­жигаю место, где они прячутся. Подымается столб пламени. Я боюсь, что моя комната загорится, но ничего подобного не происходит".

На этот раз Генри уже приобрел некоторый опыт в толковании своих снов и попробовал сам объяснить увиденное. Он сказал: "Жуки — это мои плохие свойства. Их пробудил психоанализ, и они теперь выходят на поверхность. Существует опасность, что они могут отрицательно сказаться на моей про­фессиональной работе (символизируемой письменным столом). Но я не осме­ливаюсь раздавить жуков, напомнивших мне что-то вроде черных скарабеев, собственными руками, как сначала собирался, и поэтому решаю применить «волшебство». Поджигая их укрытие, я, так сказать, призываю на помощь ка­кое-то божество, поскольку взметнувшийся ввысь язык пламени ассоциируется у меня с огнем, озаряющим ковчег Завета".

Углубляясь в символику этого сна, следует прежде всего обратить внимание на черный цвет жуков — цвет тьмы, депрессии и смерти. В сновидении Генри находится один в комнате, что способствует интроспекции с последующим ухудшением настроения. В мифологии жуки-скарабеи часто изображаются зо­лотистыми; в Египте они считались священными насекомыми, символизирую­щими солнце. Но раз они черные, значит, они символизируют противополож­ное солнцу—нечто дьявольское. Следовательно, инстинктивно выбранный Генри способ борьбы с жуками с помощью магии совершенно правилен.

И хотя четыре или пять жуков остались живы, такого уменьшения их чис­ленности достаточно, чтобы избавить Генри от чувства страха и отвращения. Затем он пытается уничтожить их обиталище огнем. Это позитивное дейст­вие, потому что огонь символизирует преображение и возрождение (харак­терный пример — древний миф о птице Феникс).

 В своей дневной жизни Генри теперь, судя по всему, полон предприимчи­вости, хотя и не научился еще как следует ею пользоваться. Вот почему я хотела бы проанализировать другой, более поздний его сон, ясно раскрываю­щий суть его проблемы. Этот сон описывает языком символов страх ответст­венности, испытываемый Генри в отношениях с женщинами, и его стремле­ние уйти от эмоциональной стороны жизни:

"Пожилой мужчина находится при смерти. Он окружен родственниками, среди которых и я. В гостиной собирается все больше и больше людей. Каждого из них характеризуют несколько точных реплик. Собралось уже целых сорок человек. Старик стонет и невнятно говорит о «непрожитой жизни». Его дочь, желая облег­чить ему признание, спрашивает, в каком смысле: с точки зрения культуры или морали следует понимать слово «непрожитая». Старик не отвечает. Его дочь по­сылает меня в соседнюю комнатку, где я должен найти ответ, гадая на картах. Я должен вытащить из колоды девятку, масть которой и будет ответом. Я ожидал открыть девятку с самого начала, но сперва мне попадаются короли и дамы разных мастей. Я разочарован. Теперь я вытаскиваю почему-то только об­рывки бумаги, не имеющие никакого отношения к колоде. Наконец, я обнаружи­ваю, что в колоде нет больше карт—лишь конверты и другие бумаги. Вместе с моей сестрой, присутствующей при этом, я повсюду ищу карты. Наконец, я обна­руживаю одну то ли под учебником, то ли под тетрадью. Это девятка, девять пик. Мне кажется, это может означать лишь одно: старику помешали прожить угото­ванную ему жизнь моральные узы".

Главный смысл этого странного сна заключался в предупреждении Генри о том, что ожидает его, если ему не удастся прожить свою жизнь. Старик, види­мо, олицетворяет умирающее правило, управляющее сознанием Генри, сущ­ность которого, однако, ему неизвестна. Сорок человек присутствующих сим­волизируют целостность элементов психики Генри (40—число целостности, возвышенная форма числа "четыре"). То, что старик умирает, может означать, что часть мужского начала Генри находится на грани окончательного преоб­ражения.

Вопрос дочери о возможной причине смерти является неизбежным и ре­шающим. Вероятно, в нем содержится намек на то, что моральные убеждения старика не давали ему выражать свои естественные чувства и стремления. Но сам умирающий молчит. Поэтому его дочь (олицетворение связующего жен­ского начала — анимы) должна проявить активность. Она посылает Генри вы­яснить ответ с помощью гадальных карт масть первой открывшейся девятки и будет ответом. Гадание должно проводиться в неиспользуемой, удаленной комнате (что указывает на то, сколь далека такая ситуация от рассудочного к ней отношения Генри).

Он разочарован, когда сначала открывает только королей и дам (вероятно, собирательные образы юношеского восхищения силой и богатством). Это ра­зочарование усиливается, когда карты кончаются, поскольку это означает, что символы внутреннего мира также истощены. Остались лишь "обрывки бумаги" без каких-либо изображений. Таким образом источник изображений в снови­дении иссякает. И тогда Генри вынужден принять помощь своего женского начала (на этот раз представленного сестрой), чтобы найти последнюю карту. Вместе с сестрой он, наконец, обнаруживает ее—девятку пик. Именно масть этой карты должна указать своим цветом, что означала в сновидении фраза о "непрожитой жизни". Важно при этом, что карта была спрятана под учебни­ком или тетрадью, что, видимо, изображает сухие формулы "технарской" сто­роны рассудка Генри.

Девятка веками была "магическим" числом. Согласно традиционной симво­лике чисел, она представляет совершенную форму идеальной Троицы в ее трехуровневом вознесении. Существует еще бесконечно много других значе­ний девятки, относящихся к разным эпохам и культурам. Цвет пиковой мас­ти — это цвет смерти и безжизненности. Кроме того, изображение масти пик обычно ассоциируется с листом, следовательно, черный цвет масти пик под­черкивает, что лист—не живой, не зеленый, а мертвый. Более того, слово "пиковый" ("Spade", англ) происходит от итальянского Spada, что означает "меч" или "копье". Эти виды оружия обычно символизируют проникающую, "рассекающую" функцию интеллекта.

Таким образом, этот сон ясно показывает, что старику не позволили про­жить уготованную ему жизнь скорее моральные, чем культурные узы. Для Генри такими "узами" были прежде всего его опасения целиком отдаться жиз­ни, взять на себя обязательства перед женщиной и тем самым "предать" свою мать. Сон возвестил, что не прожить свою жизнь — это равнозначно болезни, от которой можно умереть.

Послания этого сна Генри уже не мог игнорировать. Он понял, что челове­ку необходимо нечто большее, чем рассудок, чтобы ориентироваться в жиз­ненных перипетиях, что необходимо искать союза с силами подсознания, поднимающимися в виде символов из глубин психики. С пониманием этого цель данной части сеансов психоанализа была достигнута. Теперь он знал, что окончательно и бесповоротно изгнан из рая беспечной жизни.

 

Последний сон

Ниже приведенный сон Генри окончательно подтвердил достигнутое им понимание своего "я". После нескольких незначительных и коротких снов, касавшихся его повседневной жизни, последний (пятидесятый по счету) явил все многообразие символов, характерное для так называемых "великих снов":

"Нас четверо приятелей, и с нами происходят следующие события. Вечер. Мы сидим за дощатым столом, пьем три напитка, каждый из особой посуды: из ли­керной рюмки—золотистый сладкий ликер; из винного фужера—темно-красное Кампари; из большой классической чаши—чай. Кроме нас, четырех молодых людей, в компании есть также девушка, ведущая себя сдержанно и деликатно. Она подливает себе ликер в чай.

Ночь. Мы возвратились с пьянки. Один из нас — Президент Французской Респуб­лики. Мы находимся в его дворце. Выйдя на балкон, мы видим его внизу на заснеженной улице, он пьян и писает на сугроб. Кажется, что он никогда не закончит. Затем он вдруг погнался за старой девой, несущей в руках завернутого в коричневое одеяло ребенка. Он поливает своей струей и ребенка. Женщина чувствует, что одеяло мокрое, но думает, что это натворил ребенок. Она поспеш­но уходит, размашисто шагая.

Утро. По улице, сверкающей в лучах зимнего солнца, идет прекрасно сложенный и совершенно голый негр. Он идет на восток, в сторону Берна (столицы Швей­царии). Мы находимся во французской Швейцарии. Мы решаем нанести ему ви­зит.

Полдень. После долгой поездки на автомобиле по пустынным, занесенным снегом местам мы приезжаем в город и заходим в темный дом, где, как нам сказали, расположился негр. Мы очень боимся, что он, наверное, замерз до смерти. Но его слуга, столь же черный, принимает нас. И негр, и слуга немы. Мы заглядываем в рюкзаки, принесенные с собой, прикидывая, что можно было бы подарить негру от каждого из нас. Это должен быть какой-то предмет, характерный для совре­менной цивилизации. Я принимаю решение первым, беру с пола коробок спичек и с почтением предлагаю его негру. После того как все вручили негру подарки, мы вместе с ним начинаем веселиться, праздновать и дурачиться от души".

Даже с первого взгляда этот сон из четырех частей производит необычное впечатление. Он охватывает целый день и развивается "вправо", то есть в сторону растущего сознания. События сна начинаются вечером, продолжают­ся ночью и заканчиваются в полдень, когда солнце в зените. Таким образом, дневной цикл выглядит здесь целостной структурой.

Четыре друга в этом сновидений символизируют, судя по всему, процесс возмужания психики Генри. Их передвижение в четырех "актах" сна геомет­рически упорядочено и напоминает одну из основных схем мандалы. По­скольку они сначала пришли с востока, затем с запада двигаются к столице Швейцарии, то есть к центру, они, похоже, следуют такому порядку, который стремится объединить противоположности в центре. И это также подчеркива­ется их передвижением во времени вслед за солнцем — сначала спуск в ночь подсознания, затем подъем к яркому зениту сознания.

Сновидение начинается вечером, когда порог сознания снижен и облегчено прохождение через него им­пульсов и образов подсозна­ния. В таких условиях (когда у мужчин легче всего про­буждается женское начало) естественным выглядит появ­ление среди четырех друзей женщины. Это анима, она принадлежит им всем ("сдер­жанная и деликатная", напо­минающая Генри его сестру) и объединяет их друг с дру­гом. На столе три сосуда для питья разной формы, кото­рые своей вогнутостью под­черкивают восприимчивость,

свойственную женщине. То, что этими сосудами пользуются все присутствую­щие, указывает на их взаимную близость. Сосуды отличаются не только по форме (ликерная рюмка, винный фужер, чаша), но и по цвету их содержимо­го. Противоположные черты жидкостей: сладость и горечь, пурпурность и золотистость, пьянящие и отрезвляющие их свойства—все смешивается, по­скольку потребляется каждым из пяти присутствующих, погружающихся при этом в бессознательное общение. Кажется, что девушка является тайным аген­том, катализатором, ускоряющим события (потому что роль анимы заключа­ется в том, чтобы привести человека к сфере подсознания, пробуждая в нем таким образом более глубокие воспоминания и повышая его сознание). Это аналогично смешиванию ликера и чая, ведущему к веселью.

Вторая часть сновидения подробнее рассказывает нам о событиях той но­чи. Четверо друзей внезапно оказываются в Париже (который у швейцарцев считается городом чувственности, безудержной радости и любви). Здесь меж­ду друзьями происходит некоторая дифференциация, особенно между эго (чья роль во сне в значительной степени тождественна функции мышления, главенствующей во время бодрствования) и "Президентом Французской Ре­спублики", олицетворяющим неразвитую и бессознательную функцию эмоций. Эго (Генри и его два друга, которых можно считать олицетворениями его полусознательных функций) смотрит вниз с высоты балкона на "президента", описание которого в точности соответствует тому, что можно ожидать от несформировавшейся части психики. "Президент" нетвердо стоит на ногах и следует своим инстинктам. В состоянии опьянения он мочится на улице; он не осознает себя человеком, как дикарь, не принадлежащий к цивилизации и следующий лишь своим животным побуждениям. Таким образом, поведение "президента" весьма контрастирует со стандартами добропорядочного поведе­ния (усвоенными сознанием) среднего класса, к которому принадлежит наш швейцарский инженер. Эта сторона Генри могла проявить себя лишь в кро­мешной ночной тьме подсознания.

Но образ "президента" имеет также и весьма позитивный аспект. Его моча (которая может символизировать психический поток) кажется неистощимой. Это свидетельствует об изобилии, о творческой и жизненной силе. (Так, дика­ри считают все исходящее из тела: волосы, экскременты, мочу, слюну — сози­дательным и наделенным магической силой). Получается, этот неприятный образ может означать также силу и изобилие, нередко присущие теневой стороне эго. Он не только без смущения мочится, но и бежит за старой девой, держащей ребенка.

Эта старая дева является своего рода противоположностью или дополнени­ем образа хрупкой и застенчивой анимы из первой части сновидения. Она еще девственница, несмотря на возраст и на то, что вроде бы является ма­терью. Фактически она ассоциируется у Генри с архетипическим образом Де­вы Марии с ребенком — Христом на руках. Однако то, что ребенок закутан в коричневое (цвет земли) одеяло, создает впечатление, что это не дитя небес, спаситель, а скорее, его хтонический, земной антипод. Обрызгивая ребенка мочой, "президент" будто пародирует обряд крещения. Если считать ребенка символом еще не окрепших внутри Генри потенций, то этот ритуал мог бы их усилить. Но сон не сообщает ничего более; женщина с ребенком поспеш­но уходит.

Следующая сцена является в сновидении кульминационной. Вновь наступа­ет утро. Все темное, мрачное, дикое и мощное из последнего эпизода собра­но вместе и воплотилось в прекрасно сложенном негре, который появляется голым, то есть реальным и всамделишным.

На этот раз, аналогично контрасту между ночной темью и утренним све­том или горячей мочой и холодным снегом, резко контрастируют черный человек и белый пейзаж. Четверо приятелей должны теперь сориентироваться в новой обстановке. Их положение изменилось: путь через Париж неожидан­но привел во французскую Швейцарию (оттуда родом невеста Генри). Генри, судя по всему, преобразился во время предыдущей стадии, когда его психика была под властью подсознательного содержимого. Впервые он начинает по­иск своего пути из мест, являющихся родными для его невесты (что указыва­ет на принятие им основ ее психологии).

В начале сна он выехал из восточной Швейцарии в Париж (то есть с востока на запад—в темноту, в подсознательное). Теперь он разворачивается на сто восемьдесят градусов—к встающему солнцу и нарастающей ясности сознания. Этот путь ведет в сердце Швейцарии, к ее столице Берну и симво­лизирует устремление Генри к центру, который объединил бы противополож­ности внутри его.

Для некоторых людей негр — это архетипический образ "темного перво­бытного создания", олицетворяющий, следовательно, некоторые элементы подсознания. Может быть, это одна из причин того, почему белые люди так часто с неприязнью относятся к неграм и боятся их. Белый человек видит в нем своего живого антипода, свою скрытую, темную сторону, явившуюся вдруг воочию. (Именно этого стремится избежать большинство людей; любое ее появление вызывает желание прервать и подавить в себе подобный им­пульс). Белые люди проецируют на негров свои примитивные влечения, архетипические силы, неподвластные инстинкты, о существовании которых внут­ри себя не подозревают или не хотят себе признаться, а потому и наделяют других людей этими качествами.

Для молодого человека в возрасте Генри негр может, с одной стороны, означать совокупность всех темных черт, подавленных и находящихся в под­сознании, а с другой — совокупность его первобытной мужской мощи, потен­циально заложенных способностей, а также эмоциональных и физических сил. То, что Генри с друзьями сознательно собираются противостоять негру, означает решающий шаг на пути к возмужанию.

Тем временем наступает полдень, когда солнце в зените, а сознание наибо­лее ясно. Можно считать, что эго Генри становится все более и более собран­ным, укрепляя его способность к осознанному принятию решений. На улице зима, что указывает на эмоциональную скупость и недостаток тепла у Генри: зима и на дворе его психики, а уж рассудок холоден донельзя. Четыре друга опасаются, что обнаженный негр (не привыкший к холодному климату) мо­жет замерзнуть. Их опасения не оправдываются. После длительной поездки по безлюдной заснеженной местности они останавливаются в незнакомом горо­де и заходят в темный дом. Эта поездка и пустынная местность символизиру­ют долгий и утомительный поиск пути самосовершенствования. Но тут чет­верку приятелей поджидают новые трудности. Негр и его слуга немы, и об­щаться с ними, разговаривая, — невозможно; друзьям надо поискать другие способы для контакта. Интеллектуальные средства (слова) отпадают, остаются эмоциональные — жесты. Они предлагают ему подарок, словно жертвоприно­шение божеству, чтобы заручиться поддержкой и расположением. А подарок должен быть вещью нашей цивилизации, из числа ценностей разумного бело­го человека. Снова требуется sacrificium intellectus (принесение в жертву ин­теллекта), чтобы завоевать благосклонность негра, олицетворяющего природ­ное и инстинктивное.

Генри первый должен сообразить, что предпринять. Это естественно, пото­му что он является носителем эго, чье гордое сознание (или hybris) прихо­дится унижать. Он поднимает с пола коробок спичек и "с почтением" препод­носит его негру. С первого взгляда может показаться абсурдным, что малень­кий, лежащий на полу и, видимо, выброшенный предмет может стать подхо­дящим подарком, но выбор оказался верен. Спички — это сохраняемый и уп­равляемый огонь, который можно разжечь в любой момент. Огонь и пламя символизируют теплоту, любовь, чувства и страсть — неотъемлемые сердечные качества человека.

Вручая негру такой подарок, Генри символически соединяет высокоцивили­зованные плоды своего рассудочного эго с сердцевиной собственной перво­бытности и мужской силы, олицетворяемыми негром. Таким образом, Генри может полностью овладеть своим мужским началом, с которым его эго отны­не должно будет находиться в постоянном контакте. Так и получилось. Шес­теро мужчин — четыре друга, негр и его слуга — веселятся теперь вместе за одним столом. Ясно, что здесь свершилось формирование мужской целостно­сти Генри. Его эго, похоже, обрело стабильность, необходимую чтобы подго­товить его к сознательному и свободному подчинению высшей архетипической личности в самом себе, а значит — появление Самости уже не за горами.

Случившееся во сне имело отклик и в дневной жизни Генри. Теперь он стал уверен в себе. Быстро приняв решение, он проявил серьезность в отно­шении своей помолвки. Ровно через девять месяцев после начала наших ана­литических сеансов он обвенчался в небольшой церквушке на западе Швей­царии, а на следующий день вылетел с молодой женой в Канаду для вступле­ния в новую должность, на которую его назначили во время решающих не­дель последних снов. С тех пор он ведет активный, творческий образ жизни, являясь главой небольшого семейства и занимая ответственный пост в одном из производственных концернов.

Случай Генри является примером, так сказать, ускоренного становления мужчиной, самостоятельной и ответственной личностью. В этом процессе фактически произошло посвящение в реальности внешней жизни, укрепление эго и мужского начала. Тем самым завершилась первая половина процесса индивидуации. Вторая часть — установление верной взаимосвязи между эго и Самостью — еще предстоит Генри в дальнейшей жизни.

Не с каждым клиентом сеансы бывают столь плодотворны и активны, да и подобную тактику можно применять не всегда. Наоборот, каждый случай — особенный. Любой человек, будь он молодым или старым, мужчиной или женщиной, требует индивидуального подхода. Даже одни и те же символы могут по-разному толковаться в каждом конкретном случае. Я выбрала дан­ный случай из моей практики, потому что он особенно наглядно демонстри­рует автономность подсознательных процессов и показывает неиссякаемость психики как богатейшего источника символов. Он подтверждает, что саморе­гулирующаяся деятельность психики, если ее не беспокоить лишний раз ра­циональными объяснениями или въедливым препарированием, может споспе­шествовать развитию души.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мария Луиза фон Франц

 

Наука и подсознание

 

 В предыдущих главах д-р Юнг и ряд его коллег попытались прояснить роль символотворческой функции у бессознательной части психики человека и наметить некоторые области этой только что открытой сферы жизни, требу­ющие к себе особого внимания. Мы все еще далеки от понимания подсозна­ния или архетипов — этих подвижных ячеек психики — во всей полноте их проявлений. Единственное, что нам сейчас понятно — это что архетипы ока­зывают огромное воздействие на личность, формируя ее чувства, мораль, ми­ропонимание, оказывая влияние на взаимоотношения индивида с другими людьми и, таким образом, на всю его судьбу. Мы также видим, что структура архетипических символов следует структуре целостности индивидуума и что их правильное понимание может иметь целебный эффект. Понятно также, что архетипы могут действовать в разуме человека и как созидательные, и как разрушительные силы. Созидательные — когда они вдохновляют на новые идеи, и разрушительные — когда эти же самые идеи застывают, превращаясь в сознательные предубеждения, препятствующие дальнейшим открытиям.

Юнг показал в своей главе, насколько тонкий и дифференцированный подход необходим при любой попытке толкования архетипических идей и символов, чтобы не ослабить их специфической индивидуальной и культур­ной ценности путем "приглаживания", то есть перевода в рассудочные сте­реотипные формулы. Сам Юнг посвятил всю свою жизнь таким исследовани­ям и толкованиям. Естественно, что эта книга дает представление лишь о бесконечно малой части его обширного вклада в эту новую область психо­логии. Он был первооткрывателем и отдавал себе полный отчет в том, что еще множество вопросов остались без ответа и требуют дальнейших иссле­дований. Вот почему его теоретические построения разработаны с макси­мально широкой амплитудой допущений (но без чрезмерной неопределенно­сти или всеохватности), а его суждения в этой области образуют так называ­емую "открытую систему", в которой есть место и для всевозможных новых открытий.

Для Юнга его концепции были обычным научным инструментарием или эвристическими гипотезами, которые могли бы оказаться полезными в исс­ледовании новой обширной области реальности, обнаруженной в результате открытия подсознания—открытия, которое не просто расширило наше ми­ровоззрение, но и фактически удвоило его. Теперь мы всегда должны зада­ваться вопросом, является ли то или иное явление разума сознательным или подсознательным, а также воспринимается ли "реальное" внешнее явление осознанным или неосознанным путем.

Мощная сила подсознания проявляется, несомненно, не только в клиниче­ском материале, но и в мифологической, религиозной, художественной дея­тельности и других областях человеческой культуры, связанных с самовыра­жением. Очевидно, что если все люди имеют общие и врожденные стереоти­пы эмоционального и рассудочного поведения (названные Юнгом архетипа­ми), то вполне естественно ожидать, что мы обнаружим их плоды (символи­ческие фантазии, мысли и действия) практически в любой области человече­ской деятельности.

Работы Юнга оказали значительное влияние на некоторые направления современных исследований в самых разных областях. Например, в литерату­роведении оно заметно в таких работах, как "Литература и западный человек" Дж. Б. Пристли, "Путь Фауста к Елене" Готфрида Динера или "Шекспировский Гамлет" Джеймса Кирха. Аналогичным образом юнгианская психология спо­собствовала развитию искусствоведения, что видно в работах Герберта Рида, Аниэлы Яффе, в исследованиях творчества Генри Мура, проведенных Эрихом Нейманом, или в статьях Майкла Типпета о музыке. Использование учения Юнга обогатило труды Арнольда Тойнби по истории и антропологические — Пола Радина, а также китаеведческие работы Рихарда Вильгельма, Энвана Русселя и Манфреда Поркерта.

Разумеется, это не означает, что специфические черты искусства и литера­туры, включая их интерпретацию, можно понять исходя только из их архетипической основы. Все эти области управляются своими собственными за­конами, и, подобно всем действительно творческим действиям, их невозмож­но до конца рационально объяснить. Но в сферах действия каждой из них можно различить архетипические стереотипы как некий динамический фон. Зачастую в них распознаются (как и в сновидениях) послания некой, будто бы целенаправленной, эволюционной тенденции подсознания.

Плодотворность идей Юнга более понятна в области культурной деятель­ности человека, к которой они имеют непосредственное отношение. Очевид­но, что если архетипы определяют наше рассудочное поведение, они должны появляться во всех областях этой сферы. Однако неожиданно выяснилось, что концепции Юнга также позволяют по-новому взглянуть и на явления, изуча­емые естественными науками например биологией. Физик Вольфганг Паули отметил, что благодаря новым открытиям наши представления об эволюции жизни требуют пересмотра с тем, чтобы учесть взаимосвязь между подсозна­тельной сферой психического и биологическими процессами. До последнего времени считалось, что видовые изменения происходят случайным образом и в результате естественного отбора выживают наиболее "значимые" и при­способленные особи, а другие вымирают. Однако современные эволюциони­сты указывают, что отбор, основанный на чисто случайных изменениях, занял бы значительно больше времени, чем позволяет установленный возраст на­шей планеты.

Здесь может оказаться полезной юнговская концепция синхронности, по­скольку она могла бы прояснить возникновение некоторых редких "погра­ничных" явлений или необычайных событий. Так, она может объяснить, как "направленные" приспособления и изменения могли произойти быстрее, чем это случилось бы при абсолютно случайных мутациях. Сегодня известно мно­го примеров, когда события "случайно" совпадали при активизации архетипа.

В истории науки много случаев одновременных изобретений или открытий. Один из наиболее известных связан с дарвиновским открытием теории про­исхождения видов: Дарвин изложил свою теорию в большой статье и в 1844 году стал готовить на ее основе фундаментальный трактат. Работая над ним, он получил рукопись от неизвестного ему молодого биолога по имени А. Р. Уоллес. Рукопись фактически излагала теорию Дарвина, только короче и другими словами. В то время Уоллес был на Моллукских островах Малайского архипелага. Он знал Дарвина как натуралиста, но не имел ни малейшего представления о характере той теоретической работы, которую вел тогда Дарвин.

И в том, и в другом случае каждый ученый в процессе творчества само­стоятельно пришел к гипотезе, которой было суждено перевернуть все раз­витие науки. Причем каждому первоначальная идея пришла в виде интуитив­ного "озарения" (а лишь позднее была оформлена документально). Таким образом, похоже, что архетипы действуют как проводники, так сказать, creatio continua. (To, что Юнг называл синхронно происходящими событиями, явля­ется на самом деле чем-то вроде "актов творения во времени").

Можно сказать, что подобные "смысловые совпадения" происходят, когда индивиду жизненно важно узнать о чем-то: скажем, о смерти родственника или о каком-то утраченном имуществе. В очень многих случаях такая инфор­мация обнаруживалась посредством экстрасенсорного восприятия. Исходя из этого, можно предположить, что аномально редкие явления происходят, когда этого требует жизненно важная ситуация. В свою очередь это могло бы объяснить, почему виды животных под давлением внешних обстоятельств или в экстремальных условиях могут вырабатывать "направленные" (но обуслов­ленные) изменения в структуре своей внешней материальной оболочки.

Похоже, однако, что наиболее обещающее направление дальнейших иссле­дований открывается в последнее время (и это предвидел Юнг) в сфере микрофизики. С первого взгляда связь между психологией и физикой элемен­тарных частиц кажется совершенно невероятной. Этот вопрос стоит рассмот­реть подробнее.

Самый очевидный аспект такой взаимосвязи заключается в том, что боль­шинство фундаментальных понятий физики (таких как пространство, время, материя, энергия, континуум или поле, частица и т.д.) были первоначально введены в оборот древнегреческими философами. Для них это были интуи­тивно найденные, полумифологические и архетипические идеи. Затем они постепенно изменялись, дополнялись, становились более точными и в насто­ящее время выражаются главным образом абстрактными математическими терминами. Например, идея частицы была сформулирована древнегреческим философом Левкиппом, жившим в IV веке до Рождества Христова, и его уче­ником Демокритом, который назвал ее "атомом", то есть "неделимой части­цей". Хотя утверждение о неделимости атома не подтвердилось, мы до сих пор полагаем материю состоящей, в конечном счете, из волн и частиц (или дискретных квантов).

Идея энергии в ее взаимосвязи с силой и движением также была сформу­лирована древнегреческими мыслителями и развита философами-стоиками. Они постулировали существование некоего несущего жизнь "напряжения" (tonos), которое поддерживает и движет все вещи. Ясно, что это полумифи­ческие зачатки понятия энергии в современном понимании.

Даже близкие к современности ученые и мыслители полагались на подобные полумифические, архетипические образы при разработке новых понятий. В XVII веке, например, Рене Декарт считал "доказательством" абсолютной дей­ственности закона причинности "непреложность Господа в своих решениях и деяниях". А великий немецкий астроном Иоганн Кеплер утверждал, что суще­ствует не более и не менее трех измерений пространства, поскольку Бог имеет три ипостаси.

Это всего лишь два примера из многих, показывающих, что даже наши более современные научные понятия из числа основополагающих оставались в течение длительного времени привязанными к архетипическим символам, первоначально пришедшим из подсознания. Они не обязательно выражают "объективную" реальность (или, по крайней мере, мы не можем доказать это­го), но вытекают из врожденного стремления человеческого рассудка к поиску "удовлетворительных" рациональных объяснений, увязывающих между собой различные внешние и внутренние факты, с которыми ему приходится иметь дело. То есть, исследуя природу и вселенную, человек вместо познания их объективных характеристик "обретает самого себя", говоря словами физика Вернера Гейзенберга.

С учетом таящихся в этом подходе возможностей Вольфганг Паули и другие ученые начали изучать роль архетипической символики в сфере научных по­нятий. Паули полагал, что исследование внешних объектов должно вестись параллельно с изучением внутри нас психологическими методами отправных точек общепринятых научных понятий. Такие исследования могли бы по-но­вому осветить перспективное понятие (которое будет представлено ниже) — понятие "единства" физической и психологической сфер, количественных и качественных аспектов реальности.

Помимо этой вполне очевидной связи между психологией подсознания и физикой, имеются и другие связи, еще более удивительные. Тесно сотрудничая с Паули, Юнг открыл, что исследования в области аналитической психологии подтолкнули ученых к созданию понятий, которые впоследствии оказались удивительно схожими с теми, что разработали физики, обнаружив элементар­ные частицы. Среди последних наиболее важной была идея Нильса Бора о взаимодополняемости.

Современные исследователи микрофизики открыли, что свет можно описать лишь с помощью двух логически противоположных, но взаимодополняющих понятий: волны и корпускулы. Чрезмерно упрощая, можно сказать, что при одних экспериментальных условиях свет проявляет себя как состоящий из корпускул, а при других—словно состоящий из волн. При исследовании субатомных частиц было также установлено, что осуществлять точные на­блюдения возможно или за их положением, или за их скоростью, но не за тем и другим одновременно. Наблюдатель должен выбрать условия проведе­ния эксперимента, исключив при этом (или, скорее, принеся в "жертву") дру­гие возможные условия и их результаты. Более того, в описание эксперимента должно входить описание измерительной аппаратуры, поскольку она воз­действует решающим, но не контролируемым образом на условия его проведе­ния.

По мнению Паули, физика элементарных частиц (вследствие свойственной им взаимодополняемости) сталкивается с невозможностью исключения воз­действия наблюдателя на ход эксперимента путем внесения учитываемых по­правок. В результате в этой области приходится в принципе отказаться от какого бы то ни было объективного понимания физических явлений. Там, где классическая физика еще видела "причинно детерминированные естествен­ные законы природы", мы сейчас видим лишь "статистические законы" с "первичными возможностями".

Другими словами, в микрофизике наблюдатель оказывает на ход экспери­мента некоторое влияние, которое невозможно измерить и, следовательно, исключить. Поэтому ни один естественный закон нельзя выразить в виде формулы: "то-то и то-то произойдет в любом случае". Все, что может сказать исследователь элементарных частиц, это что "с учетом статистических воз­можностей есть вероятность ожидать то-то и то-то". Естественно, это ставит наш классический метод мышления в физике перед огромной проблемой, требуя учитывать в научных экспериментах характер мышления исследовате­лей-экспериментаторов. Таким образом, ученые могут больше не надеяться на возможность независимого и "объективного" описания каких бы то ни было аспектов или качеств внешних объектов. Большинство современных физиков соглашаются с тем, что в любом эксперименте с элементарными частицами невозможно исключить влияние осознанных мыслей наблюдателя. Однако ни­кто не задумывается о возможности того, что общее психологическое состо­яние (и сознательное, и подсознательное) наблюдателя также может иметь значение. По мнению Паули, у нас, по меньшей мере, нет причин априори отвергать такую возможность. Нам следует относиться к этому как к еще необъяснснной и неисследованной проблеме.

Идея Бора о взаимодополняемости особенно интересна для психологов-юнгианцев, поскольку Юнг понимал, что связь рассудочного и подсознатель­ного мышлений также образует взаимодополняемую пару противоположно­стей. Природа любого нового образования, выходящего из сферы подсозна­ния, изменяется, как только часть его попадает в поле зрения рассудочного (осознанного) мышления наблюдателя. В этом смысле даже содержимое сно­видений (если на него обращают внимание) является полуосознанным. И любое расширение сознания наблюдателя, вызываемое истолкованием сна, отзывается в подсознании и воздействует на него не поддающимся измере­нию образом. Вот почему эту сферу можно описывать лишь приближенно (подобно элементарным частицам в физике) с помощью парадоксальных по­нятий. Мы никогда не узнаем, чем она в действительности является так же, как и материя.

Продолжим, однако, параллель между психологией и микрофизикой. То, что Юнг называет архетипами (или стереотипами эмоционального и рассу­дочного поведения человека), можно было бы с равным успехом назвать, используя терминологию Паули, "первичными возможностями" психических реакций. Как отмечалось выше (см. главу Юнга), не существует законов, оп­ределяющих специфическую форму, в которой может появиться архетип. Су­ществуют только "тенденции", что позволяет нам не более чем утверждать, что в определенных психологических ситуациях может случиться то-то и то-то.

Как однажды отметил американский психолог Уильям Джеймс, саму идею подсознания можно сравнить с понятием "поля" в физике. Можно сказать, что подобно некоторому упорядочению частиц, попадающих в магнитное поле, психологические образования так же некоторым образом упорядочиваются в области, называемой нами подсознанием. Если мы сознательно называем что-нибудь "рациональным" или "несущим смысл" и считаем такое "объяснение" удовлетворительным, это, вероятно, вызывается тем, что наше рассудочное объяснение гармонирует с созвездием неких предсознательных образований в подсознании.

Другими словами, наши осознанные представления иногда бывают упоря­дочены (или стереотипно структурированы) до того, как станут осознаваемы­ми. Немецкий математик XVIII столетия Карл Фридрих Гаусс описал пережи­вание подобной подсознательной упорядоченности идей. Ему надо было най­ти одну закономерность в теории чисел, и он обнаружил ее "не в результате упорных исследований, а благодаря, так сказать, милости Божьей. Ответ при­шел внезапно сам собой, как молниеносное озарение, и я не мог понять или найти связь между данными, известными мне раньше, с которыми я послед­ний раз экспериментировал, и тем, что породило конечный успех". Француз­ский ученый Анри Пуанкаре еще подробнее описал подобное явление. Од­нажды бессонной ночью он увидел, как в нем сталкиваются математические образы, идеи, представления. Наконец некоторые из них "соединились более устойчивым образом. Ощущение было такое, будто наблюдаешь непосредст­венно за работой подсознания, причем его деятельность постепенно начинает частично проявляться в сознании, не теряя собственной природы. В такие моменты интуитивно понимаешь, как могут функционировать два эго".

В качестве последнего примера параллелизма между физикой элементар­ных частиц и психологией рассмотрим юнгианскую концепцию смысла. Там, где раньше искали причинные (то есть рациональные) объяснения явлений, Юнг предложил искать смысл (или, может быть, целенаправленность). Други­ми словами, он предпочитал спрашивать не почему что-то случилось (то есть по какой причине), а зачем. Эта же тенденция проявляется в физике, где многие современные ученые более заняты поиском взаимосвязей, действую­щих в природе, чем причинных законов (детерминизма).

Паули рассчитывал, что идеи, связанные с подсознанием, выйдут за "узкие рамки терапевтического применения" и окажут влияние на все естественные науки, изучающие жизнь и все с ней связанное. С тех пор как Паули высказал это предположение, в физике, словно в подтверждение тому, стало развивать­ся новое направление—кибернетика, занимающаяся сравнительным изучени­ем так называемых контрольных систем головного мозга и нервной системы и механических или электронных информационно-контрольных систем, ис­пользуемых в компьютерах. В итоге наука и психология должны в будущем, как сказал современный французский ученый Оливер Коста де Борегар, "всту­пить в активный диалог".

Неожиданная перекличка психологических и физических понятий предпо­лагает, как отмечал Юнг, возможность того, что оба поля реальности, являю­щиеся объектом изучения физики и психологии, представляют в конечном счете единое целое, то есть своего рода единое психофизическое простран­ство всех явлений жизни. Юнг даже был уверен, что сфера подсознания каким-то образом связана со строением неорганической материи, на что, по-видимому, указывает существование так называемых "психосоматических" заболеваний. Концепция всеединой реальности, подхваченная впоследствии Паули и Эрихом Нейманом, была названа Юнгом unus mundus (мир, в кото­ром материя и психика еще не различимы или не реализованы по отдельно­сти). Подготавливая подобную монадическую точку зрения, он указывал на "психоидную" природу архетипов (то есть не чисто психическую, а близкую к материальной) в тех случаях, когда они появляются в синхронно происхо­дящих событиях, ибо последние являются в действительности смысловой ком­позицией из внутренних психических и внешних фактов.

Другими словами, архетипы отвечают внешним ситуациям (как стереотипы поведения животных отвечают окружающей их природной среде), но не только — по сути, они стремятся проявиться в синхронной "композиции" из материальных и психических элементов. Однако эти соображения лишь ука­зывают на некоторые направления, по которым могло бы осуществляться исследование феномена жизни. Юнг понимал, что надо еще очень многое узнать о взаимосвязи этих двух областей (материи и психики), прежде чем пускаться в слишком уж абстрактные рассуждения о них.

Сам Юнг считал наиболее плодотворным для дальнейших исследований изучение аксиом в математике (называемых Паули "первичными математиче­скими озарениями"), среди которых он особенно выделял идею бесконечного числового ряда в арифметике или континуума в геометрии. Как сказала ро­дившаяся в Германии Ханна Арендт, "по мере развития математика не просто расширяет свое содержание, протягиваясь в бесконечность, чтобы соответст­вовать ее масштабам, как и масштабам бесконечно растущей и расширяющей­ся вселенной, но прерывает связь с внешними проявлениями чего бы то ни было. Математика не является больше одним из начал философии или наукой о Бытии в его истинном проявлении, но становится наукой, изучающей структуру человеческого разума". (Юнгианец сразу спросил бы: какого разума? Сознательного или подсознательного?).

Как мы уже видели на примере Гаусса и Пуанкаре, математики также убе­дились в том, что наши представления "упорядочиваются" еще до того, как становятся осознаваемыми. Б. Л. Ван-Дер-Варден, изучивший много примеров крупных математических озарений, пришедших из подсознания, делает такой вывод: "подсознание способно не только ассоциировать и комбинировать, но даже и оценивать. Суждения его интуитивны, но при благоприятных обстоя­тельствах абсолютно верны".

Среди множества "первичных математических озарений" или априорных идей наиболее интересны с точки зрения психологии "натуральные числа". Они не только служат нашим сознательно осуществляемым повседневным измерительным и счетным операциям; в течение веков они были единствен­ным средством для "считывания" значения в таких древнейших видах пред­сказаний, как астрология, нумерология, геомантия и т. д., — все они основыва­лись на арифметическом счете и были исследованы Юнгом с точки зрения его теории синхронности. Более того, натуральные числа, если взглянуть на них через призму психологии, должны определенно являться архетипическими символами, потому что мы воспринимаем их некоторым определенным образом. К примеру, любой человек не задумываясь скажет, что два — это наименьшее четное число. Другими словами, числа не являются понятиями, сознательно изобретенными людьми для подсчетов. Это спонтанные и авто­номные порождения подсознания, как и другие архетипические символы.

В то же время натуральные числа являются также признаком, присущим внешним объектам. Мы можем утверждать или сосчитать, что здесь лежат два камня, а там стоят три дерева. Даже если лишить внешние объекты всех признаков, таких как цвет, температура, размеры и т.д., все же останется признак их "множественности" или единичности. Однако эти же числа явля­ются бесспорной частью нашей конфигурации рассудка: абстрактными поня­тиями, которыми мы можем оперировать, не глядя на внешние объекты. Числа, таким образом, предстают в роли ощутимого связующего звена между царствами материи и психики. Именно здесь, допускал Юнг, может лежать наиболее плодотворное для дальнейших исследований поле деятельности.

Я кратко остановилась на этих довольно сложных концепциях, чтобы по­казать, что для меня идеи Юнга не образуют целостной "доктрины", а явля­ются началом нового подхода, которому предстоит еще развиваться и расши­ряться. Я надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы у читателя сложилось мнение о наиболее существенных и типичных, с моей точки зрения, сторо­нах научных воззрений Юнга.

Его творческий поиск, всегда направленный на постижение феномена жиз­ни, отличали необычная свобода от привычных предрассудков и большая скромность и аккуратность. Он не стал углубляться в упомянутые выше идеи, понимая, что у него еще не накоплено достаточно фактов, чобы сказать что-либо подробнее. Точно так же он обычно выжидал несколько лет, не публикуя свои новые открытия, но снова и снова проверяя их, снова и снова критически их рассматривая с различных сторон.

Вот почему то, что может при первом прочтении создать ощущение неко­торой расплывчатости изложения, исходит на самом деле из скромности, отличающей его научный подход. Для Юнга не свойственны поспешность в выводах и чрезмерное упрощение, мешающие новым возможным открытиям и не учитывающие всю сложность и многообразие феномена жизни. Этот феномен всегда представлял для Юнга волнующую тайну. Он никогда не воспринимал его, подобно ограниченно мыслящим людям, как "объясненную" реальность, о которой вес известно.

Ценность творческих идей заключается, по-моему, в том, что они, подобно ключам, помогают расшифровать еще не разгаданные взаимосвязи между фактами, способствуя таким образом все большему проникновению человека в тайну жизни. Я убеждена, что идеи д-ра Юнга могут аналогичным образом помочь найти и объяснить новые факты во многих областях науки (как и в нашей повседневной жизни) и вместе с тем направить личность к более уравновешенному, нравственному и сознательному взгляду на жизнь. Если читатель почувствует интерес к дальнейшему изучению и освоению сферы подсознания, а начать это можно только с работы над собой, то цель этой книги будет достигнута.


 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Стадии жизни

Карл Густав Юнг

 

 Рассмотрение проблем, касающихся стадий человеческого развития, является весьма ответственной задачей, потому что это означает не что иное, как отображение картины психической жизни во всей ее полноте, от колыбели до могилы. В рамках лекции такую задачу можно выполнить лишь в общих чертах. Вот почему мы не будем здесь описывать нормальные психические явления на различных стадиях, а ограничимся лишь некоторыми проблема­ми, то есть вещами сложными, спорными и неоднозначными; короче говоря, вопросами, позволяющими не одну, а несколько трактовок, и более того, трактовок не бесспорных. Так что многое из обсуждаемого нам придется мысленно сопроводить вопросительным знаком. Хуже того, кое-что мы будем вынуждены принять на веру, и время от времени отталкиваться от предполо­жений.

Если бы психическая жизнь состояла только из самоочевидных истин — что все еще имеет место на примитивном уровне — то мы смогли бы доволь­ствоваться здоровым эмпиризмом. Но психическая жизнь цивилизованного человека полна проблем; мы даже не можем думать о ней под другим углом зрения. Наши психические процессы состоят большей частью из размышле­ний, сомнений, опытов, в основе своей совершенно чуждых бессознательно­му, инстинктивному уму первобытного человека. Именно росту сознания мы обязаны существованием проблем, воплощающим данайский дар цивилиза­ции. Именно отрыв человека от инстинкта—его противопоставление себя инстинкту — создает сознание. Инстинкт — это часть природы, и он стремится увековечить природу, тогда как сознание может лишь стремиться к культуре или к ее отрицанию. И даже когда мы возвращаемся к природе, вдохновлен­ные тоской по ней в духе Руссо, мы "облагораживаем" ее. До тех пор, пока мы еще погружены в природу, у нас нет сознания и мы живем под защитой инстинкта, не знающего проблем. Все, что осталось в нас от природы, бежит проблем, поскольку они суть сомнения, а где властвует сомнение, там и не­определенность и возможность выбора. А где есть возможность выбора, там инстинкт более не управляет нами и мы предаемся страху. Ибо сознание ныне призвано сделать то, что природа всегда делала для своих детей: а именно, принять определенное, бесспорное и безошибочное решение. И здесь нас охватывает слишком человеческий страх за то, что сознание— наша Прометеева победа — в конечном итоге не сможет послужить нам так же хорошо, как природа.

Таким образом, проблемы вовлекают нас в состояние одиночества и изо­ляции, где мы оставлены природой и стремимся к сознанию. Для нас нет другого пути; мы вынуждены прибегать к сознательным решениям и действи­ям там, где раньше доверялись естественному ходу событий. Следовательно, любая проблема несет в себе возможность расширения сознания, но вместе с тем и необходимость расставания с детской неосознанностью своих по­ступков и верой в природу. Эта необходимость является психическим фактом такого значения, что он лег в основу одного из самых существенных симво­лов христианства. Речь идет о жертве простого человека природы, не осоз­нающего себя бесхитростного существа, чья трагическая карьера началась со съеденного в раю яблока. В библейском сюжете грехопадений человека при­ход сознания рассматривается как проклятие. И действительно, именно в этом свете мы первоначально воспринимаем каждую проблему, подталкиваю­щую нас в сторону сознания и все дальше удаляющую нас от рая бессознательного детства. Каждый из нас с удовольствием поворачивается спиной к своим проблемам, стремясь, по возможности, не слышать о них или—еще лучше—забыть об их существовании. Мы желаем, чтобы наша жизнь была простой, определенной, успешной и поэтому проблемы для нас — запретная тема. Мы хотим определенности, но не сомнений, результатов, но не экспе­риментов, как будто бы не видя, что определенность может возникнуть толь­ко через сомнения, а результат—только через опыт. Искусное отрицание проблемы не приведет к убеждению — напротив, требуется более широкое и глубокое сознание для того, чтобы дать нам определенность и ясность, в которых мы нуждаемся.

Это предисловие, хотя несколько затянутое, кажется мне необходимым для прояснения предмета нашего обсуждения. Когда нам приходится иметь дело с проблемами, мы инстинктивно сопротивляемся идти по пути, ведущему сквозь неизвестность и мрак. Нам нужны только несомненные результаты, при том мы совсем забываем, что такие результаты достижимы, лишь когда отважиться войти в темноту и снова выйти из нее. Но чтобы пройти через темноту, мы должны собрать все силы озарения, имеющиеся у сознания, и, как я уже отмечал, даже вооружиться предположениями, потому что при рассмотрении проблем психической жизни мы постоянно сталкиваемся с принципиальными вопросами, касающимися частных областей самых разно­образных сфер знания.

Мы беспокоим и раздражаем теолога в не меньшей мере, чем философа, врача — в не меньшей степени, чем учителя; мы даже нащупываем дорожку в области деятельности биологов и историков. Такое экстравагантное поведе­ние объясняется не самоуверенностью, а тем обстоятельством, что человече­ская психика представляет собой уникальную комбинацию факторов, которые одновременно являются предметом исследования разных направлений науки. А все потому, что науки вышли из человека и особенностей его конституции. Они являются симптомами его психики.

Следовательно, как только мы задаем себе неизбежный вопрос: "Почему человек в отличие от представителей животного мира вообще имеет пробле­мы?"—мы попадаем в замкнутое переплетение мыслей, узор которого созда­вался на протяжении столетий многими тысячами проницательных умов. Я не собираюсь брать на себя сизифов труд по совершенствованию этого ше­девра путаницы, но постараюсь внести свой скромный вклад в копилку под­ходов человека к решению этого важного вопроса.

Не может быть проблем без их осознания, а значит, и без сознания. Поэ­тому необходимо поставить вопрос иначе "Как впервые возникает сознание?" На этот вопрос никто не может ответить с уверенностью, но мы можем наблюдать маленьких детей в процессе формирования их сознания. Это доступно любому родителю, если он будет внимателен. А видим мы сле­дующее когда ребенок узнает кого-либо или что-нибудь, то есть когда он "знает" человека или вещь, тогда мы понимаем, что у ребенка появилось сознание, и, конечно, поэтому роковой плод в раю вырос именно на дереве познания.

Но что такое узнавание или "знание" в этом смысле? Мы говорим о "зна­нии" чего-либо, когда нам удается установить связь между новым восприяти­ем и уже существующим контекстом таким образом, что мы держим в созна­нии не только это восприятие, но также и части данного контекста. Сле­довательно, "знание" основано на воспринятой связи между психическим содержимым. Мы не можем иметь знания о содержимом, ни чем не связан­ном, и мы даже не можем осознать его присутствие, если наше сознание еще на самом низком уровне. Таким образом, первая стадия сознания, которую мы можем наблюдать, состоит в простом увязывании двух и более психиче­ских содержимых. На этом уровне сознание спорадично и ограничивается пониманием нескольких связей, когда содержимое позже не сохраняется в памяти.

Не подлежит сомнению, что в ранние годы жизни нет непрерывной памя­ти, есть только — и это самое большее — островки сознания, подобные от­дельным лампадам или освещенным объектам в кромешной тьме. Но эти островки памяти не идентичны тем самым ранним связям, которые просто восприняты; они содержат совокупность нового очень важного содержимого, связанного с восприятием самого субъекта, — так называемое эго.

Эта совокупность, подобно первоначальной, сначала просто воспринимает­ся, и по этой причине ребенок естественно начинает говорить о себе как об объекте — в третьем лице. Лишь позже, когда эго-содержимое, так называе­мый эго-комплекс, приобретает собственную энергию (вероятнее всего, в ре­зультате тренировки и практики), возникает чувство субъективности или "Са­мости". Видимо, в этот момент ребенок и начинает говорить о себе в первом лице. На этой стадии, вероятно, начинается непрерывность памяти. Следова­тельно, по своей сущности это будет непрерывная последовательность эго-воспоминаний.

На детской стадии сознания проблем еще нет ничто не зависит от субъ­екта, ребенок полностью зависит от своих родителей. Как будто он еще не полностью родился и окружен психической атмосферой своих родителей. Психическое рождение, а с ним и сознательная дифференциация от родите­лей, обычно имеет место лишь в период полового созревания, вместе с взры­вом сексуальности. Это физиологическое изменение сопровождается психиче­ской революцией. Ибо различные телесные проявления дают такой импульс эго, что оно часто начинает утверждаться без ограничения или умеренности. Иногда эту стадию называют "невыносимым возрастом".

До достижения этой стадии психическая жизнь индивида направляется главным образом инстинктивно, и практически не возникает. Даже когда внешние ограничения противоречат его субъективным импульсам, эти огра­ничения не приводят индивидуума к разладу с самим собой. Он подчиняется им или обходит их, оставаясь внутренне целостным. Он еще не знает состо­яния внутреннего напряжения, вызываемого проблемой. Такое состояние воз­никает только тогда, когда внешнее ограничение становится внутренним: ког­да импульс противопоставляется другому.

В психологической терминологии это будет выглядеть так: проблематичное состояние, внутренний разлад с собой возникает, когда бок о бок с совокуп­ностью содержимого появляется вторая совокупность равной интенсивности. Эта вторая совокупность благодаря величине своей энергии имеет функцио­нальное значение, равное значению эго-комплекса, мы можем даже назвать его другим, вторым эго, которое временно может даже вырывать первенство у первого. Это вызывает внутренний разлад — состояние, являющееся призна­ком проблемы.

Подытожим сказанное: первая стадия сознания состоит из простого узнавания или "знания" и представляет собой неупорядоченное или хаотическое состояние. Вторая стадия — стадия развитого эго-комплекса является абсолют­ной или монической. Третья являет собой еще один шаг углубления сознания и включает постижение разделенного, дуалистичного состояния.

Вот здесь мы и подходим к нашей действительной теме — проблеме стадий жизни. Прежде всего мы должны рассмотреть период юности. Он охватывает, в первом приближении, годы непосредственно после полового созревания и до периода середины жизни, который начинается в отрезке между тридцать пятым и сороковым годами.

Меня могут спросить, почему я начинаю со второй стадии жизни, словно нет проблем, связанных с детством. Сложная психическая жизнь ребенка яв­ляется, конечно, проблемой первостепенной важности для родителей, препо­давателей и врачей, но в нормальных условиях ребенок не имеет реальных собственных проблем. Ведь сомневаться в себе и быть в разладе с самим собой может лишь взрослый человек.

Все мы знакомы с источником проблем, которые возникают в период юности. Для большинства людей — это требования жизни, которые грубо кла­дут конец мечтаниям детства. Если индивидуум достаточно хорошо подготов­лен, то переход к профессии или карьере может пройти гладко, но если он подвержен иллюзиям, расходящимся с реальностью, тогда наверняка возник­нут проблемы. Все мы вступаем в жизнь, отталкиваясь от определенных пред­положений, которые иногда оказываются ложными, то есть не соответствуют условиям, в которых оказывается человек.

Часто это вопрос преувеличенных надежд, недооценки трудностей, необос­нованного оптимизма или негативной установки. Каждый может составить целый список ложных предположений, которые становятся источником появ­ления первых осознанных проблем.

Однако не всегда причиной проблем является противоречие между субъек­тивными предположениями и внешними факторами, так же часто причиной могут быть внутренние психические трудности. Они могут существовать даже в том случае, когда во внешнем мире дела идут успешно. Очень часто при­чиной является нарушение психического равновесия, вызванное половым ин­стинктом; в равной мере часто причиной становится чувство неполноценно­сти, возникающее из-за невыносимой чувствительности.

Такие внутренние конфликты могут существовать даже тогда, когда адапта­ция к внешнему миру была достигнута без видимого усилия. Иногда даже кажется, что молодые люди, которым пришлось вести трудную борьбу за существование, лишены внутренних проблем, тогда как те молодые люди, которые по тем или иным причинам не испытывали трудностей с адапта­цией, сталкиваются с сексуальными проблемами или конфликтами из-за чув­ства неполноценности.

Люди, у которых собственный характер порождает проблемы, часто явля­ются неврастениками, но было бы серьезной ошибкой смешивать существо­вание проблем с неврозом. Между этими двумя типами людей имеется четкое различие, которое заключается в том, что неврастеник болен потому, что он не осознает своих проблем, тогда как человек с трудным характером страда­ет от своих осознанных проблем, не будучи больным.

Если попытаться извлечь общие и существенные факторы из почти неис­черпаемого разнообразия индивидуальных проблем, обнаруживаемых в пери­од юности, то мы увидим во всех случаях одну характерную черту—более или менее явно выраженную привязанность к уровню сознания детских лет, сопротивление роковым силам внутри и вокруг нас, влекущим нас в мир. Что-то внутри нас стремится остаться ребенком, не осознавать или, в лучшем случае, сознавать только эго, отвергать все незнакомое или же подчинять его нашей воле ничего не делать или же предаваться жажде удовольствий и власти. Во всем этом есть что-то от инерции материи — это устойчивость предыдущего состояния, в котором диапазон сознания меньше, уже и эго­истичнее, чем в дуалистической фазе. Ибо здесь индивид сталкивается с не­обходимостью познать и принять нечто необычное и незнакомое в качестве части собственной жизни, своего рода "второго Я".

Существенной чертой дуалистической фазы является расширение жизнен­ного горизонта, которое встречается с яростным сопротивлением. Если быть совсем точным, такое расширение или диастола, как его назвал Гете, начина­ется задолго до этого—а именно при рождении, когда ребенок покидает узкую оболочку материнского тела. С тех пор оно устойчиво нарастает, пока не достигнет вершины проблематического состояния, когда индивидуум на­чинает бороться с ним.

Что же случилось бы с человеком, если он просто слился бы с кажущимся незнакомым "вторым Я", позволив предыдущему эго кануть в прошлое? Мы можем предположить, что это был бы вполне практичный шаг. Сама цель религиозного образования, начиная с запугивания Адама и вплоть до ритуа­лов возрождения у первобытных племен, заключается в преобразовании человеческого существа в нового, будущего человека, позволяя старому уме­реть.

Психология учит нас, что в определенном смысле в психике нет ничего старого, такого, что могло бы действительно и окончательно умереть. Даже Павел был оставлен с тернием во плоти. Каждый, кто защищает себя от нового и незнакомого, уходя в прошлое, приходит к такому же неврастени­ческому состоянию, что и человек, отождествляющий себя с новым и убега­ющий от прошлого. Единственное различие состоит в том, что один избав­ляется от прошлого, а другой — от будущего. В принципе, оба делают одно и то же: они укрепляют узкий диапазон сознания вместо того, чтобы сокру­шить его в борьбе противоположностей и построить более широкое и глу­бокое сознание.

Идеальным было бы достижение такого результата на второй стадии жиз­ни, но тут имеется загвоздка. С одной стороны, природе нет никакого дела до более высокого уровня сознания. С другой—общество не особенно-то оценивает эти духовные подвиги: его награды всегда даются за достижения, а не за индивидуальность, чаще всего последняя бывает награждена лишь посмертно. Эта ситуация подталкивает нас к особому решению: мы вынуж­дены ограничивать себя достижимым, обособлять те способности, которые ведут общественно активного индивида к раскрытию его подлинного потен­циала.

Достижение, полезность и т.д.—все это идеалы, которые, казалось бы, ука­зывают на выход из смятения проблематического состояния. Это путеводные звезды, направляющие нас в стремлении расширить и укрепить наше психи­ческое существование, — они помогают нам пустить корни в этом мире, но бессильны помочь в построении того более широкого сознания, которое мы называем культурой. В период юности, однако, этот курс вполне нормален и он при всех обстоятельствах предпочтительнее, чем сумбурные метания в хаосе проблем.

Следовательно, рассматриваемая дилемма часто решается следующим путем. Все, что дано нам прошлым, приспосабливается к возможностям и требова­ниям будущего. Мы ограничиваемся достижимым, и это означает отказ от всех других наших потенциальных психических возможностей. Кто-то утра­чивает при этом ценную часть своего прошлого, другой — ценную часть сво­его будущего. Каждый может вспомнить друзей или школьных товарищей, подающих большие надежды и идеалистов в юности, которые при встрече через много лет выглядят так, словно они росли сухими и зажатыми в тис­ках. Это примеры вышеупомянутого решения.

Но серьезные проблемы жизни никогда полностью не решаются. Бели все же создается впечатление, что они решены, это верный признак того, что что-то упущено. Похоже, что значение и цель проблемы состоит не в ее решении, а в нашей непрестанной работе над ней. Только это спасает нас от оглупления и остановки в развитии.

Точно так же решение проблем юности путем ограничения себя лишь достижимыми целями является временно эффективным и не долговечным в глубоком смысле средством. Конечно, завоевание себе места в обществе и такое преобразование своего характера, чтобы он более или менее подходил к такой форме существования, является во всех случаях значительным дости­жением. Эту борьбу, ведущуюся как внутри себя, так и во вне, можно срав­нить с борьбой ребенка за эго.

Эта борьба большей частью невидима, потому что ведется во тьме, но когда мы видим, как детские иллюзии, претензии и эгоистические привычки все еще липнут к человеку и в зрелые годы, становится чуть-чуть понятно, какая энергия участвовала в их формировании. Так же обстоит дело с идеа­лами, убеждениями, принципами и взглядами, которые в юности выводили нас в жизнь. За них мы боролись, страдали и одерживали победы. Они росли вместе с нами, и мы явно изменились, слившись с ними, мы стремились увековечить их и сделать само собой разумеющимися точно так же, как молодой человек утверждает свое эго вопреки этому миру и, зачастую, воп­реки самому себе.

Чем ближе мы подходим к середине жизни, и чем успешнее нам удается укрепиться в наших личных взглядах и общественном положении, тем боль­ше мы убеждаемся в том, что мы идем верным курсом, и в правильности наших идеалов и принципов поведения. По этой причине они переходят для нас в разряд вечных ценностей, и мы считаем добродетелью неизменную приверженность им. При этом мы упускаем из виду тот существенный факт, что общественно значимая цель достижима лишь ценой сокращения индиви­дуальности. Многие, слишком уж многие аспекты жизни, которые мы должны были бы испытать, пылятся ненужной рухлядью в кладовых памяти, но иног­да они тлеют невидимыми угольями под серой золой.

Статистические данные свидетельствуют об учащении психических депрес­сий у мужчин в возрасте около сорока лет и неврастенических осложнений у женщин чуть раньше. Мы видим, что в этой фазе жизни—между трид­цатью пятью и сорока годами—в человеческой психике происходит подго­товка важных изменений.

На первых порах перемены неосознанны и неуловимы. Скорее, это косвен­ные признаки перемен, вероятно, еще только зарождающихся в подсознании. Часто это похоже на легкое изменение в характере человека; в других случа­ях могут дать о себе знать некоторые черты, не появлявшиеся со времен детства, или же—наоборот, начинают ослабевать имеющиеся склонности и интересы человека, а вместо них появляются другие. С другой стороны, и это происходит очень часто, заветные убеждения и принципы человека, особен­но нравственные, начинают затвердевать и становиться все более жесткими до тех пор, пока где-то в возрасте около пятидесяти лет не наступит период нетерпимости и фанатизма. Как будто существование этих принципов оказа­лось под угрозой и потому возникла необходимость выделить их как можно больше.

Вино юности не всегда очищается с годами—иногда оно мутнеет. Все выше отмеченные явления могут лучше всего наблюдаться у довольно одно­сторонних людей, появляясь временами раньше, временами позже. Начало этих процессов, как мне кажется, у них часто задерживается из-за того, что их родители еще живы. В таком случае дело обстоит так, словно период юности чрезмерно затянулся. Это особенно проявлялось у мужчин, чьи отцы жили долго. Смерть отца обычно вызывала у таких людей внезапное и почти катастрофическое взросление.

Я знал одного набожного мужчину, церковного старосту, который, начиная с сорока лет стал проявлять растущую и под конец невыносимую нетерпи­мость в вопросах морали и религии. Одновременно его характер заметно ухудшился. Под конец его облик стал напоминать потемневшую и гнущуюся вниз опору церкви. Дожив так до пятидесяти пяти лет, однажды в полночь, сидя в постели, он сказал своей жене: "Ну, наконец-то я понял! Я просто негодяй!" Понимание этого факта не осталось без последствий. На склоне лет он вел буйный образ жизни и промотал большую часть своего состояния. Вот это человечище — из огня да в полымя!

Весьма частые невротические расстройства во взрослые годы все имеют одну общую черту: они стремятся пронести психологию юношеской фазы через порог так называемых лет осмотрительности. Кто не знает этих трога­тельных старых джентльменов, которым всегда необходим разогрев блюда их студенческих дней и которые могут придерживать пламя жизни лишь воспо­минаниями своей героической юности, но которые в остальном погрязли в безнадежно косном филистерстве? Да, у них есть, как правило, одно досто­инство, которое нельзя недооценивать — они не неврастеники, а лишь скуч­ные и стереотипные люди. Неврастеник—это скорее человек, у которого в настоящем никогда не ладится так, как бы ему хотелось, а потому он никогда не может насладиться и своим прошлым.

Как раньше неврастеник не мог избавиться от детства, так сейчас он не может расстаться со своей юностью. Он избегает печальных мыслей о при­ближающейся старости и, понимая невыносимость открывающейся перспек­тивы, всегда стремится жить в прошлом. Подобно тому, как незрелую лич­ность, детство которой затянулось, страшит неизвестное в этом мире и в человеческом существовании, так и взрослого человека страшит вторая поло­вина жизни. Словно его ожидают неведомые и опасные задачи или будто ему угрожают жертвы и утраты, которые он не желает принять, или как будто прожитая жизнь показалась ему вдруг столь прекрасной и ценной, что он не может расстаться с ней.

Может быть, подо всем этим скрывается страх смерти? Это не представля­ется мне слишком вероятным, потому что, как правило, смерть еще далеко в будущем, и, следовательно, является чем-то абстрактным. Опыт показывает нам, что основную причину всех трудностей этого переходного состояния скорее следует искать в глубоких и весьма особенных изменениях внутри психики.

Чтобы охарактеризовать это состояние, я хотел бы взять для сравнения суточное движение солнца, но только такого солнца, которое наделено чело­веческими чувствами и ограниченным сознанием. Утром оно поднимается из ночного моря бессознательного и взирает на обширный яркий мир, который простирается перед ним в пространстве, постоянно расширяющемся по мере того, как оно поднимается по небесному своду. В этом расширении своего поля деятельности, вызванного собственным подъемом, солнце обнаружи­вает свое значение: достижение максимально возможной высоты и мак­симально широкое распространение света и тепла видится ему целью. В этом убеждении солнце движется своим путем к невидимому зениту — невидимо­му, потому что его маршрут уникален и индивидуален, и кульминационную точку нельзя вычислить заранее. По достижении полудня начинается заход, а заход означает пересмотр всех идеалов и ценностей, лелеемых с утра. Солнце начинает противоречить самому себе. Получается, что оно должно не испускать лучи, а втягивать их. Свет и тепло уменьшаются и, наконец, исчезают.

Все сравнения неубедительны, но данное сравнение, по крайней мере, не хуже других. Французский афоризм обобщает это цинической констатацией: "Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait" (Если бы юность хотела, если бы старость могла (.фр.).).

К счастью, мы не солнца восходящие и заходящие, иначе это негативно сказалось бы на наших культурных ценностях. Но внутри нас есть что-то подобное солнцу, и разговоры о заре и весне, о сумерках и осени жизни — это не просто сентиментальные слова. Таким образом мы выражаем психо­логические истины, и более того, физиологические факты, потому что изме­нение воздействия солнца после полудня влияет даже на организм. В частно­сти, среди южных рас можно наблюдать, что у пожилых женщин голоса становятся глубокими и грубыми, начинают пробиваться усики, появляются другие признаки огрубления, характерные для мужчин. С другой стороны, внешность мужчин оттеняется такими женственными чертами, как полнота и смягчение выражения лица.

В этнологической литературе имеется интересное сообщение об индей­ском воине-вожде, которому в среднем возрасте явился во сне Великий Дух. Дух объявил ему, что отныне он должен сидеть среди женщин и детей, носить женскую одежду и питаться женской пищей. Вождь последовал наказу, не утратив при этом своей авторитет. Это видение является истинным выра­жением революции в психике, происходящей в середине жизни человека, когда она начинает клониться к закату. Ценность мужчины и даже его тело пытаются измениться в свою противоположность.

Можно сравнить мужественность и женственность, включая их психиче­ские компоненты, с неким запасом веществ, которые в первой половине жизни расходуются не одинаково. Мужчина расходует большую часть муж­ских веществ и у него остается лишь небольшое количество женских, ко­торые должны теперь быть задействованы. У женщины, наоборот, остается не использованный запас мужественности, который идет в дело и активизи­руется.

Эта перемена даже более заметна в психической, чем в физической сфере. Как часто случается, что мужчина в сорок пять или пятьдесят лет свертывает свой бизнес, а его жена засучивает рукава и открывает небольшую лавку, где ее муж, в лучшем случае, выполняет обязанности чернорабочего. Имеется много женщин, у которых социальная ответственность и общественное со­знание пробуждаются лишь после сорока лет.

В современной деловой жизни, особенно в Америке, стали весьма обыч­ным явлением нервные срывы в возрасте между сорока и пятьюдесятью го­дами. Если изучить, кто стал их жертвой, обнаруживается, что у них произо­шел надлом мужского стиля жизни, преобладавшего до сих пор, после чего остаются женоподобные мужики.

И наоборот, можно наблюдать женщин в тех же самых областях деловой активности, у которых во второй половине жизни развивается необычно же­сткое мужское мышление, задвигающее на второй план чувства и сердеч­ность. Часто такие перемены сопровождаются несчастьем в браке, потому что нетрудно представить, что происходит, когда муж проявляет нежность чувств, а жена — остроту мышления.

Хуже всего во всем этом то, что интеллигентные и воспитанные люди проводят жизнь, даже не подозревая о возможности подобных метаморфоз. Абсолютно не подготовленные, они вступают во вторую половину жизни. Или, может быть, у нас есть школы для сорокалетних, которые готовят их к наступающей жизни и ее требованиям, подобно обычным школам, привива­ющим молодым людям первоначальное знание о мире? Нет, совершенно не­подготовленными мы вступаем во вторую половину жизни, хуже того, мы предпринимаем этот шаг с ложной уверенностью, что наши истины и идеа­лы будут служить нам и впредь.

Но мы не можем проводить сумерки жизни в соответствии с программой ее зари, ибо то, что было здорово на заре, становится мелким в сумерках, а утренние истины вечером становятся ложью. Слишком многих людей пре­клонного возраста я лечил и консультировал как психолог, и слишком часто заглядывал в тайники их душ, чтобы остаться равнодушным к этой фунда­ментальной истине.

Стареющим людям следует знать, что их жизнь вступила в период не подъ­ема и расширения, а сужения, подталкиваемого неумолимым внутренним процессом. Для молодого человека почти что грех или, по крайней мере, опасность — быть слишком занятым самим собою, а для стареющего человека уделять себе серьезное внимание является долгом и необходимостью. Искупав в своем свете весь мир, солнце отводит свои лучи, чтобы озарить себя. Вме­сто того, чтобы поступить аналогичным образом, многие пожилые люди предпочитают быть ипохондриками, скрягами, педантами, восхвалителями прошлого или даже вечными отроками — заменяя таким прискорбным обра­зом работу по самоозарению.

 Такая участь неизбежно вытекает из заблуждения, что вторая половина жизни должна направляться принципами первой половины.

Я только что сказал, что у нас нет школ для сорокалетних. Но это не совсем верно. Наши религии всегда были такими школами в прошлом, но сколько людей считает их таковыми в настоящее время? Сколько нас, пожи­лых людей, было воспитано в таких школах и действительно было подготов­лено для второй половины жизни, для старости, смерти и вечности?

Человек определенно не перешагнул бы семидесяти- или восьмидесятилет­ний рубеж, если бы такое долголетие не имело значения для него как био­логического вида. Так и закат человеческой жизни должен иметь свое собст­венное значение, а не быть просто жалким придатком к заре жизни.

Значение рассвета человеческой жизни несомненно заключается в разви­тии личности, укреплении позиций во внешнем мире, размножении нашего биологического вида и в заботе о наших детях. Это очевидная цель природы. Но когда эта цель достигнута и более чем достигнута, будут ли добывание денег, расширение приобретений и продление жизни постоянно переступать все границы благоразумия и здравого смысла?

Тот, кто несет в сумерки закон утра или цель природы, расплачивается за это ущербом для своей души точно так же, как и подрастающий юноша, пытающийся перенести свой детский эгоизм во взрослую жизнь, заплатит за эту ошибку неудачей в обществе. Добывание денег, общественные достиже­ния, семья, потомство—все это не что иное, как чистая природа, но не культура. Культура располагается за пределами природных целей. Может быть, культура каким-то образом и является целью второй половины жизни?

В первобытных племенах мы видим, что старые люди почти всегда явля­ются хранителями тайн и законов, и именно в них сосредоточено культур­ное наследие племени. А как обстоит дело у нас? Где мудрость наших стари­ков, где их ценные секреты и видения? В большинстве своем наши пожилые стремятся соревноваться с молодыми. В Соединенных Штатах Америки счи­тается почти идеалом для отца быть братом своим сыновьям, а для матери, по возможности, быть младшей сестрой своей дочери.

Я не знаю, насколько эта путаница вызвана отторжением ранее имевшего место чрезмерного восхваления достоинств пожилого возраста и насколько — ложными идеалами. Несомненно, такие лжеидеалы существуют, и цели тех, кто их лелеет, вовсе не прогрессивны. Вот почему они всегда норовят повер­нуть назад. Можно согласиться с ними в том, что, действительно, трудно понять, какие еще цели могут иметься во второй половине жизни, если не хорошо известные цели се первой половины.

Продление жизни, полезность, продуктивность, обретение положения в об­ществе, умелое пристройство детей в выгодный брак или на тепленькое ме­стечко — разве этого недостаточно? К сожалению, все это не имеет достаточ­ного смысла и не является целью для тех, кто видит в приближении старости просто сокращение своей жизни и может воспринимать свои прежние идеа­лы лишь как что-то увядшее и износившееся.

Конечно, если бы они наполнили кубок жизни раньше и осушили его до дна, то сейчас чувствовали бы себя совершенно по-другому. И это проявля­лось бы во всем: они ничего не оставили бы позади, все перегорело, и тихая старость была бы очень желанной. Но мы не должны забывать, что лишь немногие люди избирают жизнь своим искусством, а ведь оно — самое выда­ющееся и редкое из всех искусств. Кому когда-либо удавалось выпить всю чашу с достоинством? Так что для многих людей слишком большая часть жизни остается непрожитой, — иногда это упущенные случаи или возможно­сти, которые им так и не удалось осуществить несмотря на все старания. Таким образом, они приближаются к порогу старости с неудовлетворенными потребностями, которые неизбежно обращают их мысленный взор назад, в прошлое.

Для таких людей особенно опасно оглядываться назад. Для них абсолютно необходимы перспектива и цель в будущем. Вот почему все великие религии обещают загробную жизнь, выдвигая неземную цель, которая позволяет брен­ному человеку прожить вторую половину жизни так же осмысленно, как и первую.

Для современного человека продление жизни и ее кульминация являются вполне вероятными целями, тогда как идея жизни после смерти кажется ему проблематичной или не заслуживающей доверия. Прекращение жизни, то есть смерть, можно принять как разумную цель лишь в том случае, когда существование настолько ужасно, что мы рады положить ему конец, или когда мы убеждены, что солнце клонится к закату, "чтоб страны дальние согреть", с таким же логическим постоянством, которое оно продемонстри­ровало при подъеме в зенит.

Но вера стала сегодня столь трудным искусством, что она оказалась за гранью возможного для большинства людей, и особенно для образованной части человечества. Они слишком привыкли к мысли о том, что в отноше­нии бессмертия и тому подобных вопросов существует несчетное число про­тиворечивых мнений и ни одного убедительного доказательства. И поскольку "наука" является модным словечком, которое, похоже, имеет вес абсолютного убеждения в современном мире, мы требуем "научных" доказательств. Но об­разованные люди, которым не чужд процесс мышления, очень хорошо знают, что доказательства такого рода не под силу философии. Мы просто не мо­жем знать о таких вещах абсолютно ничего.

Со своей стороны, хочу заметить, что по тем же самым причинам мы не можем знать также, происходит ли что-либо с человеком после смерти. Здесь недопустим ответ ни за, ни против. У нас просто нет определенных научных знаний об этом, чтобы ответить так или иначе, и, следовательно, мы нахо­димся в таком же положении, когда спрашиваем, есть ли жизнь на Марсе. И жителям Марса, если они там имеются, наверняка безразлично, подтверждаем ли мы или отрицаем их существование. Может, они там есть, а, может, и нет. Так же обстоит дело с так называемым бессмертием — и на этом мы с вами можем отложить рассмотрение данной проблемы.

Но тут просыпается моя совесть врача, побуждая меня сказать несколько слов, имеющих важное отношение к этому вопросу. Я не раз замечал, что целенаправленная жизнь в целом лучше, богаче и здоровее, чем жизнь бес­цельная, и что лучше двигаться вперед вместе с потоком времени, чем назад, против его течения.

Для психотерапевта пожилой человек, который не может распрощаться с жизнью, кажется таким же слабым и болезненным, как и молодой человек, который неспособен охватить жизнь в свои объятья. И конечно, очень часто виноваты в этом ребяческая жадность, страх, неуемное тщеславие и своенра­вие, встречающиеся как у молодых, так и стариков. Как врач, я убежден, что распознать в смерти цель, к которой можно стремиться, — это вопрос своего рода гигиены, если мне будет позволено употребить это слово в таком кон­тексте, и что уклонение от этой цели является каким-то нездоровым и не­нормальным явлением, которое лишает вторую половину жизни ее цели. Ис­ходя из этого, я считаю, что все религии, имеющие неземную цель, в высшей степени убедительны с точки зрения психической гигиены. Если я живу в доме, который, я знаю, обрушится мне на голову через две недели, все мои жизненные функции будут находиться под влиянием этой мысли, и, наобо­рот, если я чувствую себя в безопасности, я смогу жить в этом доме нор­мально и комфортабельно. Следовательно, с точки зрения психотерапии, бы­ло бы желательно думать о смерти лишь как о переходном периоде или как о части жизненного процесса, протяженность и продолжительность которого находятся за пределами наших знаний.

Хотя большинство людей не знает, почему организму нужна соль, все мы употребляем ее в силу инстинктивной потребности. То же самое происходит с психикой. До сих пор большая часть человечества ощущала с незапамятных времен потребность верить в продолжение жизни после смерти. Следователь­но, требования терапии ведут нас не на обочину, а на самую середину маги­стрального пути, проторенного человечеством. Вот почему наши мысли пра­вильны и находятся в гармонии с жизнью, хотя мы и не понимаем, о чем они.

Всегда ли мы понимаем, о чем думаем? Мы понимаем только такой вид мышления, который имеет форму простого уравнения, из которого вытекает лишь то, что мы в него заложили. Такова работа интеллекта. Но помимо указанного существует мышление изначальными образами или символами бо­лее древними, чем исторический человек, которые являются для него врож­денными с изначальных времен. Вечно живые, переживающие все поколения, они до сих пор составляют основу человеческой психики.

Прожить полноценную и наполненную жизнь возможно, лишь когда мы находимся в гармонии с этими символами; мудрость же представляет собой возврат к ним. Это вопрос не веры или знания, а лишь согласованности нашего мышления с изначальными образами бессознательного. Они являются непредставимыми матрицами всех наших мыслей, на чем бы ни сосредота­чивалось наше сознательное мышление.

Одной из таких изначальных мыслей является идея жизни после смерти. Наука и эти первообразы несоизмеримы. Они представляют собой иррацио­нальные данные, априорные условия воображения, которые просто существу­ют, а их цель и обоснование наука может изучать лишь a posteriori так, как она изучает, например, функцию щитовидной железы. До начала девятнадца­того столетия щитовидка считалась бесполезным органом просто потому, что не была понята. В равной мере и для нас было бы недальновидно считать эти первообразы бессмысленными. Для меня эти образы являются чем-то напоминающим психические органы, и я отношусь к ним с величайшим уважением. Иногда случается, что я вынужден сказать пожилому пациенту;

"Ваше представление о Боге или ваша идея о бессмертии атрофирована, сле­довательно, ваш психический метаболизм не в порядке". Древнее athanasias pharmakon — элексир бессмертия — представляет собой более глубокое и зна­чимое понятие, чем нам казалось.

В заключение я хотел бы вернуться ненадолго к сравнению с солнцем. Сто восемьдесят градусов дуги жизни делятся на четыре части

Первая четверть, лежащая к востоку,—это детство, состояние, в котором мы являемся проблемой для других, но еще не осознаем собственных про­блем. Осознанные проблемы заполняют вторую и третью четверти, тогда как в последней четверти, находясь в глубоко преклонном возрасте, мы вновь опускаемся в такое состояние, когда независимо от качества нашего сознания мы опять становимся некоторой проблемой для других. Детство и преклон­ный возраст, конечно, весьма различны, однако, у них есть одна общая чер­та — погружение в бессознательные психические явления. Поскольку ум ре­бенка вырастает из бессознательного, его психические процессы не сложно, хотя и не так легко, различить в отличие от таких же процессов у очень старого человека, который вновь погружается в бессознательное, все более исчезая в нем. Детство и старость — это стадии жизни без каких-либо осоз­нанных проблем, вот почему я и не рассматривал их здесь.


Инстинкт и бессознательное.

Карл Густав Юнг

Рассматриваемая тема имеет большое значение как для биологии, так и для психологии и философии. Но перед обсуждением связи инстинкта с бессоз­нательным, необходимо прежде всего четко определиться с терминологией.

Что касается определения инстинкта, то я хотел бы подчеркнуть значение реакции "все или ничего", сформулированной Риверсом; мне кажется, что эта особенность инстинктивной деятельности имеет особенно важное значение для психологической стороны проблемы.

Я ограничу себя этим аспектом вопроса, потому что не считаю себя ком­петентным рассматривать проблему инстинкта в его биологическом аспекте. Но пытаясь дать психологическое определение инстинктивной деятельности, я обнаруживаю, что не могу всецело положиться на критерий Риверса — реакцию "все или ничего" — по следующим причинам: Риверс определяет эту реакцию как процесс, интенсивность которого не зависит от условий, его породивших.

Это — реакция, имеющая некую собственную интенсивность, при любых условиях независимую от вызвавшего ее раздражителя. Но если рассмотреть психологические процессы сознания, задавшись вопросом, а есть ли среди них такие, интенсивность которых абсолютно несоразмерна силе раздражи­теля, то окажется, что их великое множество у любого человека. Например, вызванные пустяками эмоции, впечатления, преувеличенные побуждения, да­леко заходящие намерения и тому подобные явления. Отсюда вытекает, что эти процессы вряд ли можно классифицировать как инстинктивные, и пото­му нам следует поискать другой критерий.

Мы очень часто применяем слово "инстинкт" в обычной речи. Так, мы говорим об "инстинктивных действиях", имея в виду такое поведение, мотив и цель которого не осознаны полностью, и которое можно объяснить лишь скрытой внутренней необходимостью. Эту особенность уже отмечал англий­ский писатель Томас Рейд "Под инстинктом я подразумеваю природный им­пульс к некоторым действиям, совершаемым без какой-либо цели, обдумыва­ния или представления о том, что мы делаем". (Томас Рейд, Очерки об активных силах человека. Эдинбург. 1788. С. 103.)

Таким образом, инстинктивное действие характеризуется бессознательно­стью стоящего за ним психологического мотива в противоположность стро­го сознательным процессам, отличающимся непрерывностью осознавания их мотивов. Инстинктивное действие представляется более или менее внезапным психологическим явлением—своего рода прерыванием непрерывности со­знания. В этом отношении оно ощущается как внутренняя потребность, что фактически является определением инстинкта по Канту. (И.Кант, Антропология // Собр. соч. / Под ред. Э. Кассирсра. Берлин, 1912-1922. Т. 8. С. 156.)

Следовательно, инстинктивную деятельность следует отнести к специфи­ческим бессознательным процессам, доступным сознанию лишь через их результаты. Но если довольствоваться таким понятием инстинкта, то вскоре станет заметна его недостаточность: оно просто отделяет инстинкт от со­знательных процессов, характеризуя его как процесс бессознательный. Если же, с другой стороны, рассматривать бессознательные процессы в целом, будет видно, что все их невозможно классифицировать как инстинктивные, хотя в обыденной речи между ними не проводится различия. Если вы вдруг увидите змею и сильно испугаетесь, вы вправе назвать это инстинктивным импульсом, потому что он не отличается от инстинктивной боязни змей у обезьян.

Наиболее характерными качествами инстинктивного действия являются, прежде всего, единообразие явления и регулярность его повторения. Как удачно отметил Ллойд Морган, биться об заклад в отношении инстинктив­ной реакции также не интересно, как и в отношении завтрашнего восхода солнца.

С другой стороны, может также случиться, что кого-то постоянно охваты­вает страх каждый раз, когда он видит совершенно безобидную курицу. И хотя механизм страха в этом случае является таким же неосознанным импульсом, как инстинкт, мы должны, тем не менее, провести различие меж­ду двумя этими процессами.

В первом случае страх перед змеей представляет собой общераспростра­ненный целенаправленный процесс; второй же случай, если он вошел в при­вычку, представляет фобию, а не инстинкт, поскольку возникает изолирован­но и не является общей для всех особенностью. Существует множество дру­гих неосознанных побуждений такого рода: например, навязчивые мысли, музыка, неожиданные идеи и настроения, импульсивные эмоции, депрессии, состояния тревоги и т.д.

Такие явления бывают как у нормальных, так и у больных индивидов. Если они возникают только изолированно и не регулярно, то это не инстинктив­ные процессы, хотя их психологический механизм кажется соответствующим психологическому механизму инстинкта. Они могут быть описаны в терми­нах реакции "все или ничего", что можно легко наблюдать в патологических случаях. В психопатологии много таких случаев, где раздражитель вызывает некоторую стабильную и относительно не адекватную его силе реакцию, сравнимую с инстинктивной реакцией.

Все эти процессы следует отличать от инстинктивных. Инстинктивными могут быть названы только те бессознательные процессы, которые являются унаследованными и возникают единообразно и регулярно. В то же время им должен быть присущ признак вынужденной необходимости, рефлексивность такого рода, которая была отмечена Гербертом Спенсером. Такой процесс отличается от простого, сенсорно-моторного рефлекса лишь тем, что являет­ся более сложным.

Уильям Джеймс поэтому называет инстинктом, и не без основания, "про­стой возбуждающе-моторный импульс, вызванный предсуществованием неко­торой рефлексной дуги в нервных центрах" (У.Джеймс, Принципы психологии. Нью-Йорк, 1890: В 2 т. Т. 2. С. 391.). Для инстинктов, как и для ре­флексов, характерно единообразие и постоянство, а также неосознанность их мотиваций.

Вопрос о том, откуда возникают инстинкты и как они приобретаются, является исключительно сложным. Тот факт, что они всегда унаследованы, ничего не дает для объяснения их происхождения — он просто отодвигает проблему назад к нашим предкам. Широко распространена точка зрения, согласно которой инстинкты возникли в часто повторяющихся индивидуаль­ных, а затем всеобщих волевых актах. Это объяснение правдоподобно по­стольку, поскольку мы можем ежедневно наблюдать, как определенные усердно заученные действия постепенно становятся автоматическими благодаря постоянной практике.

Но рассматривая замечательные инстинкты, обнаруживаемые в животном мире, мы будем вынуждены признать, что элемент заучивания иногда совер­шенно отсутствует. В некоторых случаях невозможно даже представить, как вообще может иметь место заучивание и тренировка. Возьмем в качестве примера невероятно утонченный инстинкт размножения у бабочки юкка (Pronuba yuccasella) (А.К. фон Марилаун, Естественная история растений. Лондон, 1902: В 2 т. Т. 2. С. 156.). Цветы растения юкка раскрываются только на одну ночь. Бабочка берет пыльцу из одного цветка и делает из нее маленький шарик, затем она садится на второй цветок, раскрывает его пестик, отклады­вает свои яйца между тычинками и затем вводит шарик в воронкообразное отверстие пестика. Эту сложную операцию бабочка проделывает всего один раз в своей жизни.

Такие случаи трудно объяснить при помощи гипотезы о заучивании и тренировке. Поэтому недавно были выдвинуты новые способы объяснения, основанные на философии Бергсона и делающие упор на факторе интуиции. Интуиция — это бессознательный процесс, результат которого представляет собой вторжение бессознательного содержимого — внезапной идеи или пред­чувствия—в сознание. (Там же. Ч. 1. С. 26; 4.2. С. 220-223, 258-261.)

Это напоминает процесс восприятия, но в отличие от сознательной деятельности органов чувств и от самоанализа, восприятие является не­осознанным. Вот почему мы говорим об интуиции как об "инстинктивном" акте понимания. Она является процессом, аналогичным инстинкту, с той разницей, что инстинкт является целенаправленным импульсом для осущест­вления некоторого высокосложного действия, тогда как интуиция представля­ет собой бессознательное целенаправленное понимание крайне сложной си­туации.

Следовательно, в определенном смысле интуиция является противополож­ностью инстинкту, столь же удивительной, как он. Но нам никогда не следует забывать, что сложное или даже удивительное для нас является отнюдь не удивительным, а совершенно обычным для природы. Мы всегда склонны про­ецировать на вещи наши собственные трудности понимания, называя их сложными, тогда как в действительности они очень просты и не подозревают о наших интеллектуальных проблемах.

Обсуждение проблемы инстинкта было бы неполным вне связи с концеп­цией бессознательного, потому что именно инстинктивные процессы делают необходимой вспомогательную концепцию бессознательного. Я определяю бессознательное как совокупность всех психических явлений, не обладающих качеством сознания.

Это содержимое психики уместно было бы назвать "подпороговым", исходя из допущения, что каждый элемент этого содержимого должен обладать оп­ределенным энергетическим значением для того, чтобы вообще стать осоз­нанным. Чем меньше значение элемента сознательного содержимого, тем лег­че оно исчезает под порогом сознания. Отсюда следует, что бессознательное является вместилищем всех утраченных воспоминаний и всех элементов со­держимого психики, которые еще слишком слабы, чтобы стать осознанными.

Эти элементы являются продуктами бессознательной ассоциативной деятель­ности, которая также порождает сновидения. К ним следует добавить все более или менее намеренно подавленные мучительные мысли и чувства. Я называю сумму всех этих элементов "личностным бессознательным". Но кро­ме и сверх этого мы можем обнаружить среди бессознательных качеств та­кие, которые не приобретаются индивидуально, а наследуются, то есть инс­тинкты как импульсы к осуществлению необходимых действий без осознан­ной мотивации.

В этом, "более глубоком" слое мы также обнаружим априорные врожден­ные формы "интуиции", а именно архетипы ( Это первый случай, когда Юнг употребляет термин "архетип" (Archetypus). Ранее в своих работах он рассматривал то же понятие, используя термин "первообраз" (Urbild), который позаимствовал у Бюркхадта (См. работы: Символы трансформации // Собр.соч. Т. 5, 45. Примеч. 45; Два очерка по аналитической психологии // Собр. соч. Т. 7. $ 108.)  восприятия и понимания, явля­ющиеся априорными детерминантами всех психических процессов. Если ин­стинкты вынуждают человека вести характерный для людей образ жизни, то архетипы ограничивают возможные способы его восприятия и понимания специфически человеческими рамками.

Инстинкты и архетипы, вместе взятые, образуют "коллективное бессозна­тельное". Я называю его "коллективным", потому что в отличие от личност­ного бессознательного оно состоит не из индивидуальных, более или менее уникальных, элементов, а из элементов универсальных и регулярно возника­ющих.

Инстинкт в своей основе является коллективным, то есть универсально и регулярно возникающим явлением, не имеющим ничего общего с индивиду­альностью. В этом качестве архетипы сходны с инстинктами и являются, как и они, коллективным феноменом.

На мой взгляд, вопрос об инстинктах нельзя рассматривать с психологиче­ской точки зрения без привязки к архетипам, потому что по сути они опре­деляют друг друга. Тем не менее, рассмотрение этой проблемы представляет­ся исключительно трудным из-за чрезвычайного разнообразия мнений отно­сительно роли инстинкта в человеческой психологии.

Так, Уильям Джеймс придерживается мнения, что человек переполнен ин­стинктами, тогда как другие исследователи сводят их к весьма малому числу процессов, едва отличимых от рефлексов, а именно: к некоторым движениям, характерным для младенца, особенным реакциям его конечностей, гортани, применению правой руки и образованию многосложных звуков. По-моему, это ограничение заходит слишком далеко, хотя оно и весьма характерно для человеческой психологии в целом.

Прежде всего, мы всегда должны помнить, что при рассмотрении челове­ческих инстинктов мы рассуждаем о самих себе и, следовательно, судим за­ведомо предвзято.

Нам гораздо удобнее наблюдать инстинкты у животных или дикарей, чем у самих себя. Это объясняется тем, что мы привыкли тщательно рассматри­вать свои собственные действия и находить им рациональное объяснение. Но это ни в коей мере не означает, что наши объяснения будут безукоризнен­ными, на самом деле это весьма маловероятно.

Нет необходимости в сверхчеловеческом интеллекте, чтобы увидеть сквозь мелководье нашего рационализирования реальный мотив — инстинкт, сто­ящий за ним.

В результате этого искусственного рационалиэирования нам может пока­заться, что нами управляют не инстинкты, а сознательные мотивы. Естествен­но, я не намерен утверждать, что в результате тщательной тренировки чело­век не добился частичных успехов в превращении своих инстинктов в воле­вые действия.

Инстинкт был приручен, но базисные побуждения еще остаются инстинк­тивными. Несомненно, мы преуспели в заворачивании целого ряда инстинк­тов в обертку рациональных объяснений настолько, что можем и не при­знать первоначальный мотив под многочисленными покровами. При таком подходе кажется, будто у нас практически не осталось никаких инстинктов. Но если применить критерий Риверса о неадекватной реакции типа "все или ничего" к человеческому поведению, мы обнаружим множество случаев воз­никновения неадекватной реакции.

Преувеличение является в действительности универсальной человеческой особенностью, хотя каждый заботливо стремится объяснить свои реакции исходя из рациональных побуждений. Подобной аргументации всегда бывает в избытке, но факт преувеличения остается. Чем же объяснить, что человек делает или говорит, дает или берет не ровно столько, сколько необходимо, разумно или оправдано ситуацией, а зачастую намного больше или меньше? Как раз тем, что в нем запущен бессознательный процесс, идущий своим чередом без помощи разума и потому—то превышающий меру рациональ­ной мотивации, то не доходящий до нес.

Это явление настолько единообразно и устойчиво, что мы можем считать его лишь инстинктивным, хотя никому в этой ситуации не понравится при­знать инстинктивность своего поведения. Поэтому я склонен считать, что человеческое поведение подвержено влиянию инстинкта в гораздо большей степени, чем обычно считается, и что нам свойственно слишком часто за­блуждаться в этом отношении в результате опять-таки инстинктивного пре­увеличения нашего рационализма.

Инстинкты —это типичные виды действий, и как только мы сталкива­емся с единообразными и регулярно возникающими видами действия и реак­ции, мы имеем дело с инстинктом, независимо от того, связан он с созна­тельным мотивом или нет.

Если мы интересуемся, много или мало у человека инстинктов, можно также поднять еще не рассматривавшийся вопрос о том, много или мало у человека первоначальных форм или архетипов психической реакции. Здесь мы сталкиваемся с той же трудностью, о которой я уже упоминал: мы на­столько привыкли оперировать общепринятыми и самоочевидными понятия­ми, что мы даже не осознаем, в какой степени они основаны на архетипических формах восприятия.

Подобно инстинктам, первообразы были еле различимы из-за чрезмерной дифференциации нашего мышления. Подобно тому, как некоторые биологи­ческие теории приписывают человеку небольшое число инстинктов, так и теория познания сводит архетипы к немногочисленным и логически ограни­ченным категориям понимания.

Платон, однако, отводит исключительно высокое значение архетипам как метафизическим идеям, "парадигмам" или моделям, тогда как реальные вещи у него являются лишь копиями этих идей-моделей.

Средневековая философия со времен Августина Блаженного, у которого я позаимствовал идею архетипа (Подлинный же термин "архетип", однако, встречается в произведениях Дионисия Ареопагита и в "Corpus Hеrmеticum"), вплоть до Мальбранша и Бэкона, продолжает придерживаться концепции Платона в этом отношении. Но у схоластиков мы встречаем мнение, что архетипы являются естественными образами, врезан­ными в человеческий разум и помогающими ему приходить к тому или иному суждению.

Так, Герберт Черберийский утверждает "Природные инстинкты — это выра­жение тех способностей, которые заложены в каждом нормальном человеке и через которые общие понятия, касающиеся внутреннего соответствия ве­щей, такие как причина, средство и предназначение вещей, добро, зло, кра­сота, удовольствие и т.д. приводятся в соответствие независимо .от аргумен­тирующего мышления"(Эдвард, Барон Герберт Черберийский, veritate, впервые опубликована в 1624 году, перевод Мейрика Г.Каррс. Исследования Бристольского университета, 6 (Бристоль, 1937). С.122.).

Со времен Декарта и Мальбранша метафизическое значение "идеи" или архетипа постоянно ослабевало. Она превратилась в "мысль", внутреннее ус­ловие познания, как это четко сформулировал Спиноза: "Под «идеей" я пони­маю духовное понятие, образуемое душой постольку, поскольку она является вещью мыслящей"(См.: Бенедикт Спиноза, Этика / Пер. Андрс Бойля. Лондон, Нью-Йорк, 1934. С 37.). Наконец, Кант низвел архетипы до ограниченного числа категорий понимания. Шопенгауэр продолжил процесс упрощения, одновре­менно придав архетипам почти платоническое значение.

Даже в этом слишком беглом описании мы вновь видим работу топо само­го психологического процесса, который скрывает инстинкты под покровом рациональных мотиваций и преобразует архетипы в рациональные понятия. В таком обличье лишь с трудом можно распознать архетип.

И все-таки манера, в которой человек строит внутреннюю картину мира, является, несмотря на все различие деталей, такой же единообразной и регу­лярно повторяющейся, как его инстинктивные действия. Ранее мы были вы­нуждены постулировать понятие инстинкта, определяющего или регулирую­щего наши сознательные действия, точно так же мы должны прибегнуть теперь к понятию фактора, определяющего виды понимания, увязав это понятие с единообразием и регулярностью наших восприятии.

Именно этот фактор я называю архетипом или первообразом. Первообраз, вероятно, уместно определить как восприятие инстинктом самого себя или как автопортрет инстинкта, точно так же, как сознание — это внутреннее вос­приятие объективного жизненного процесса.

Как сознательное понимание придает нашим действиям форму и направ­ление, так и бессознательное понимание через архетип определяет форму и направление инстинкта. Если мы называем инстинкт "утонченным", тогда "интуиция" (или другими словами, понимание через посредство архетипа), которая приводит архетип в действие, должна быть чем-то невероятно точ­ным. Таким образом, бабочка юкка должна нести внутри себя, так сказать, образ ситуации, "приводящей в действие" ее инстинкт. Этот образ позволяет ей "распознавать" цветок юкки и его структуру.

Предложенный. Риверсом критерий "все или ничего", помог нам обнару­жить действие инстинкта повсюду в человеческой психологии, и не исключе­но, что понятие, первообраза сыграет такую же роль по отношению к дейст­виям интуитивного понимания. Интуитивную деятельность легче всего на­блюдать у первобытных людей. Здесь мы постоянно сталкиваемся с опреде­ленными типическими образами и мотивами, лежащими в основе их мифо­логии. Эти образы являются аутохтонными и возникают со значительным постоянством; повсюду мы обнаруживаем идею волшебной силы или вещест­ва, духов и их деяний, героев и богов, легенды о них.

В великих, мировых религиях мы видим совершенство этих образов и в то же время нарастающее их обволакивание рациональными формами. Они по­являются даже в точных науках в качестве основы некоторых незаменимых вспомогательных понятий, таких как энергия, эфир и атом. В философии Бергсон возрождает первообраз на примере своего понятия "duree creatrice", которое можно встретить так же у Прокла и, в его оригинальной форме, у Гераклита.

Аналитическая психология постоянно имеет дело с расстройствами созна­тельного понимания как у нормальных, так и у больных людей, вызванного наслаиванием архетипических образов. Неадекватные из-за вмешательства ин­стинктов действия вызываются интуитивными видами понимания, управляе­мыми архетипами, и ведут чаще всего к возникновению чрезмерно интенсив­ных и нередко искаженных впечатлений.

Архетипы являются типичными видами понимания, и где бы мы. не встретились с единообразными и регулярно возникающими формами пони­мание, мы имеем дело с архетипом, независимо от того, узнаваем или нет его мифологический характер.

Коллективное бессознательное состоит из суммы инстинктов и их корре­лятов — архетипов. Так же как и инстинктами, любой человек обладает и запасом архетипических образов. Наиболее впечатляющим доказательством этого является психопатология умственных расстройств, характеризующихся вторжением коллективного бессознательного. Так обстоит с шизофренией: здесь мы часто можем наблюдать явление архаических импульсов в сочета­нии с безошибочно узнаваемыми мифологическими образами.

С моей точки зрения, невозможно сказать, что первично—понимание си­туации или импульс к действию. Мне кажется, что они являются аспектами одного и того же жизненного процесса, который мы вынуждены рассматри­вать как два различных процесса только для удобства понимания.


Концепция коллективного бессознательного

Карл Густав Юнг

 Вероятно, ни одна из моих эмпирических концепций не сталкивалась с та­ким глубоким непониманием, как идея коллективного бессознательного. Ниже я попытаюсь дать: (1) определение этой концепции, (2) описание ее значе­ния для психологии, (3) объяснение метода доказательства и (4) пример.

 

1. Определение

Коллективное бессознательное представляет собой часть психики, которую в терминах отрицания можно отличить от личностного бессознательного по тому факту, что первое не обязано своим существованием, в отличие от по­следнего, личному опыту и, следовательно, не является индивидуальным при­обретением. Если личностное бессознательное состоит в основном из эле­ментов, которые одно время осознавались, но впоследствии исчезли из со­знания в результате забывания или подавления, то элементы коллективного бессознательного никогда не были в сознании и, следовательно, никогда не обретались индивидуально, а своим существованием обязаны исключительно наследственности. Личностное бессознательное состоит главным образом из комплексов, тогда как содержание коллективного бессознательного составля­ют в основном архетипы.

Понятие архетипа, которое является неотъемлемым коррелятом идеи кол­лективного бессознательного, указывает на существование определенных форм психики, которые, как видится, присутствуют всегда и везде. В мифо­логических исследованиях их называют "мотивами"; в психологии первобыт­ных людей они соответствуют концепции Леви-Брюля о "коллективных пред­ставлениях", а в области сравнительной религии они были определены Гу­бертом и Мауссом как "категории воображения". Адольф Бастиан давно уже называл их "элементарными" или "первичными мыслями".

Приведенные ссылки призваны продемонстрировать, что моя идея об архетипе (буквальное значение — предсуществующая форма) не стоит особ­няком, а является чем-то признанным и встречающимся в других областях знания.

Итак, мой тезис заключается в следующем: помимо нашего непосредствен­ного сознания, которое носит целиком личностный характер и которое мы считаем единственной эмпирической психикой (даже если рассматривать личностное бессознательное как приложение), существует вторая психическая система коллективного, универсального и безличного характера, идентичная у всех индивидов. Это коллективное бессознательное не развивается индиви­дуально, а наследуется. Оно состоит из предсуществующих форм — архетипов, которые могут стать лишь вторично осознанными и которые задают форму элементов психического содержимого.

 

2. Психологическое значение коллективного бессозна­тельного

Медицинская психология, выросшая из профессиональной врачебной практи­ки, настаивает на личностном характере психики. Здесь я имею в виду воз­зрения Фрейда и Адлера. Это психология личности и ее этиологические или причинные факторы рассматриваются почти полностью как личностные по своей природе. Тем не менее, даже эта психология основана на определен­ных всеобщих биологических факторах, например, половом инстинкте или потребности в самоутверждении, которые ни в коей мере не являются чисто индивидуальными особенностями. Она вынуждена делать это, потому что претендует на роль науки, объясняющей явления.

Ни одно из этих представлений не отрицает существования априорных инстинктов, общих для человека и животных, или что они оказывают важное влияние на психологию личности. Однако инстинкты являются безличностными, повсеместно распространенными факторами динамического или мотивационного характера, которые настолько часто не воспринимаются сознани­ем вовсе, что перед современной психотерапией стоит задача помочь паци­енту в их осознании.

Более того, инстинкты по своей природе являются не расплывчатыми и неопределенными, а особым образом оформившимися мотивационными си­лами, которые преследуют свои собственные цели задолго до какого-либо осознания, а затем независимо от степени осознания. Следовательно, они образуют очень близкий аналог архетипам — настолько близкий, что дают весомые основания предположить, что архетипы суть неосознанные образы самих инстинктов или, другими словами, что они являются моделями инс­тинктивного поведения.

Таким образом, гипотеза коллективного бессознательного является не бо­лее смелой, чем допущение существования инстинктов. Обычно люди готовы допустить, что человеческая деятельность весьма подвержена влиянию инс­тинктов совершенно независимо от рациональных мотиваций сознающего разума.

Если же предположить, что наше воображение, восприятие и мышление в равной мере подвержены влиянию врожденных и универсально существую­щих элементов, то при вдумчивом рассмотрении, я полагаю, в этом предпо­ложении можно усмотреть не более мистицизма, чем в теории инстинктов. Хотя мою концепцию не раз упрекали в мистицизме, я должен еще раз подчеркнуть, что концепция коллективного бессознательного является не умозрительной, не философской, а чисто эмпирической. Сущность данного вопроса проста — существуют или не существуют подобные бессознательные универсальные формы? Если они существуют, тогда имеется область психики, которую можно назвать коллективным бессознательным.

Правда, определить коллективное бессознательное не всегда просто. Недо­статочно указать на зачастую очевидный архетипический характер проявле­ний бессознательного, ибо они могут быть обязаны своим возникновением обретениям языка и образования. При этом должна быть исключена криптомнезия, что в некоторых случаях почти невозможно.

Несмотря на все эти трудности, имеется немало примеров, иллюстрирую­щих аутохтонное возрождение мифологических мотивов, что выводит дан­ную проблему за рамки рациональных сомнений. Но если бессознательное существует, то психология обязана принимать его в расчет и подвергать бо­лее острой критике этиологические теории, целиком опирающиеся на лич­ность.

Мою мысль лучше всего пояснить на конкретном примере. Читатель, на­верное, знаком с анализом Фрейда картины Леонардо да Винчи "Святая Анна с Девой Марией и Христом". Фрейд интерпретирует эту знаменитую картину исходя из того факта, что у самого Леонардо было две матери. Причин­ная связь в данном случае имеет личный характер. Мы не будем останав­ливаться на том факте, что картина эта далеко не уникальна, да и Святая Анна приходилась Христу бабушкой, а не матерью, чего требует фрейдовская трактовка.

Отметим лишь, что очевидно личностный фактор здесь переплетается с безличностным мотивом, хорошо известным и в других областях. Речь идет о мотиве двойной матери — архетипе, встречающемся во многих вариантах в мифологии и религии, и составляющего основу многих "коллективных пред­ставлений". Необходимо остановиться и на мотиве двойного происхождения, то есть происхождения от человеческих и божественных родителей, как в случае с Гераклом, обретшим бессмертие благодаря усыновлению Герой. То, что было мифом в Древней Греции стало, в сущности, ритуалом в Древнем Египте: по своему происхождению фараон был и человеком, и божеством. На стенах родильных палат храмов египетских фараонов сохранились фрески тех времен, изображающие святое зачатие и рождение. Из них следует, что фараон рождался дважды.

Именно эта идея лежит в основе всех таинств рождения, включая и хри­стианство. Сам Христос является "дважды рожденным": через крещение в Иордане он был воскрешен и вновь рожден из "воды и духа". Вот почему в католической литургии купель символизирует "лоно церкви", и именно так она именуется по сей день в современном католическом воспевании "Благо­словении купели", которое мы слышим в святую субботу перед Пасхой. Более того, согласно раннехристианским и гностическим представлениям, дух, явив­шийся в виде голубя, толковался как София-Сапиенция — Мудрость и мать Христова. Благодаря этому мотиву двойного рождения у детей есть теперь крестные отцы и матери, вместо добрых или злых фей, которые при рожде­нии магически признавали их "своими" с помощью благословений или про­клятий.

Идея о втором рождении встречается повсюду и в любые времена. При зарождении медицины она была магическим средством исцеления; в круп­нейших религиях — основным мистическим опытом; основополагающей идеей средневековой оккультной философии. Наконец, она появляется в фор­ме детских фантазий у многих детей, считающих, что их родители — не на­стоящие, а приемные. Бенвенуто Челлини рассказывает в своей биографии, что в детстве думал точно так же.

В настоящее время не может быть и речи о том, что люди, которые верят в двойное происхождение, на самом деле всегда имеют двух матерей, или, напротив, что люди, разделившие судьбу Леонардо да Винчи, заразили чело­вечество своим комплексом. Скорее мы согласимся с предположением, что повсеместное явление мотива двойного рождения наряду с фантазиями о двух матерях, отвечает насущной человеческой потребности, которая и отра­жается в этих мотивах.

Если Леонардо да Винчи действительно изобразил на картине своих двух матерей в образах Святой Анны и Марии, что вызывает у меня большие сомнения, то он, в таком случае, изображал лишь нечто, во что верили мил­лионы людей до и после него.

Символ грифа, также рассмотренный Фрейдом в упомянутой работе, добав­ляет правдоподобия этой точке зрения. В одном из объяснений Фрейд ссы­лается на источник символа — книгу Гораполло "Иероглифика", которая была широко распространена во времена Леонардо. В ней сообщалось, что грифы бывают только женского рода и символизируют материнское начало. Зачина­ют они от ветра (пневмы) — это слово приобрело значение "духа" главным образом под воздействием христианства. Даже во времена описания чуда в день Святой Троицы слово "пневма" все еще имело двойное значение — ветра и духа.

С моей точки зрения, этот факт прямым образом подводит нас к мысли о Марии, бывшей девственной по природе и зачавшей от пневмы, подобно грифу. Более того, согласно Гораполло, гриф также символизирует Афину, выпрыгнувшую прямо из головы Зевса без мучительных родов. Она была девственна и знала лишь духовное материнство. Все это — иносказание о Ма­рии и мотиве воскресения. Нет и намека на то, что Леонардо хотел выразить своей картиной нечто иное. Если и предположить, что он отождествлял себя с Христом-ребенком, то, скорее всего, он выражал мифологический мотив двойной матери, но не свою личную ситуацию. А взять многих других худож­ников, которых вдохновляла эта же тема? Очевидно, далеко не у каждого из них было две матери.

Давайте рассмотрим случай Леонардо с точки зрения невроза и допустим, что пациент с материнским комплексом страдает от заблуждения, что причи­на его невроза заключается в том, что он действительно имел двух матерей. С частной точки зрения можно было бы признать, что он прав, и, тем не менее, это совершенно не так. Ибо в действительности причиной его невроза была бы реактивация архетипа двойной матери, причем независимо от того, имел ли он одну мать или две. Ведь, как мы уже увидели, этот архетип действует индивидуально и в историческом плане не имеет какой-либо связи с редкими случаями двойного материнства.

Удовлетвориться таким простым и чисто личным объяснением было бы в данном случае весьма заманчиво, однако, эта гипотеза является не только неточной, но и абсолютно неверной. Конечно, врачу, имеющему только ме­дицинскую подготовку и первый раз слышащему о мотиве двойной матери, трудно понять, как этот мотив мог обладать настолько большой силой, чтобы вызвать эффект травматического состояния. Если рассмотреть огромные си­лы, скрытые в мифологической и религиозной сфере человека, этиологиче­ское значение архетипа покажется менее фантастическим. Во многих случаях невроза причина расстройства заключается в недостатке взаимодействия этих движущих сил в психической жизни пациента.

Тем не менее, личностная психология, сводящая все только к личностным проблемам, лучше всего использует свои наработки для отрицания существо­вания архетипических мотивов, и даже пытается их уничтожить посредством личностного психоанализа. Я рассматриваю это как довольно опасную тен­денцию, которую невозможно оправдать с медицинской точки зрения. Сегод­ня намного лучше, чем двадцать лет назад, видна природа задействованных сил. Мы являемся свидетелями того, как целая нация возрождает старинную символику, древние религиозные ритуалы, и того, как эти массовые настрое­ния катастрофическим образом влияют на жизнь отдельно взятой личности, "революционизируя" ее ( Имеется в виду, конечно, гитлеровская Германия. —Авт.). И сегодня человек прошлого жив в нас в такой степени, какая нам и не снилась до войны; ведь, в конечном счете, в чем заключается судьба великих народов, как не в суммарном результате индиви­дуальных психических перемен?

Когда невроз является лишь частной проблемой, корни которой упираются исключительно в индивидуальные причины, архетипы в данном случае не играют никакой роли. Но если проблема заключается во всеобщей несовме­стимости или других опасных обстоятельствах, ведущих к появлению невроза у сравнительного большого числа индивидов, возникает предположение о действии архетипических созвездий.

Поскольку в большинстве своем неврозы являются не просто предметом личной озабоченности, а социальным феноменом, приходится допустить, что и в данном случае действуют созвездия архетипов. Активизируется соответ­ствующий ситуации архетип, и наружу вырываются скрытые в нем раз­рушительные и опасные силы, что порой ведет к непредсказуемым послед­ствиям.

Люди, ставшие жертвой воздействия архетипа, способны на любое безумие. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь осмелился предсказать, что наше психологическое развитие направлено к возрождению средневековых пресле­дований евреев, что Европа вновь содрогнется перед римскими фасциями и поступью легионов, что люди вновь будут отдавать честь по римскому обы­чаю, как два тысячелетия тому назад, и что архаическая свастика вместо христианского креста будет увлекать вперед миллионы воинов, готовых на смерть, — такой человек был бы освистан как несостоявшийся мистик.

Что же происходит сегодня? Как это ни удивительно, но весь этот абсурд является страшной действительностью. Частная жизнь, частная этиология и сугубо индивидуальный невроз превратились почти в фикцию в современном мире. Человек прошлого, живший в мире архаических "коллективных пред­ставлений", возродился вновь в самой видимой и болезненной реальности, причем произошло это вовсе не среди кучки неуравновешенных индивидов, а среди миллионов людей.

Архетипов существует столь же много, как и типичных ситуаций в жизни. Бесконечное повторение запечатлело эти опыты в нашей психической систе­ме не в форме образов, наполненных содержанием, а вначале лишь в формах без содержания, представляющих просто возможность определенного ти­па восприятия и действия.

При возникновении ситуации, соответствующей данному архетипу, он ак­тивизируется и появляется побуждение, которое, как и инстинктивное влече­ние, прокладывает себе путь вопреки всем доводам и воле, либо приводит к конфликту патологических размеров, то есть к неврозу.

 

3. Метод доказательства

Теперь мы вернемся к вопросу о том, как можно доказать существование архетипов. Поскольку архетипы имеют тенденцию создавать определенные психические формы, мы должны рассмотреть, каким образом и где можно получить данные демонстрирующие эти формы. Основным источником та­кой информации являются сновидения, которые обладают тем преимущест­вом, что, будучи непроизвольными, спонтанными творениями бессознатель­ной психики, представляют, следовательно, явления природы в чистом виде, не фальсифицированные с какой-либо сознательной целью.

Задавая вопросы пациенту, можно установить, какой из мотивов, появляю­щихся в сновидений, известен ему. Из тех мотивов, которые не известны ему, мы должны, естественно, исключить те, что могли быть ему известны; напри­мер, возвращаясь к упомянутому случаю Леонардо — символ грифа. Нам не известно точно, заимствовал ли Леонардо этот символ у Гораполло, хотя это было вполне возможно для образованного человека того времени — в те дни художники отличались широкими знаниями гуманитарных наук Отсюда, не­смотря на то, что мотив этой птицы является самым что ни на есть типич­ным архетипом, его существование в фантазии Леонардо еще ничего не до­казывает В этой связи необходимо найти такие мотивы, которые никак не могли быть известны сновидящему и, тем не менее, действуют в его снови­дении таким образом, что совпадают с действием архетипа, известного из исторических источников.

Другим источником необходимого нам материала может служить "активное воображение", под которым я подразумеваю последовательность фантазий, вызванных намеренной концентрацией. Я установил, что наличие нереализо­ванных, неосознанных фантазий, увеличивает частоту и интенсивность сно­видений, при осознании фантазий, сновидения меняют свой характер, стано­вятся слабее и появляются реже.

Из этого я сделал вывод, что сновидения часто содержат фантазии, кото­рые стремятся стать осознанными. Источниками сновидений часто являются подавленные инстинкты, которые имеют естественную тенденцию оказывать влияние на сознающий разум. В таких случаях пациенту просто дается зада­ние обдумать любой фрагмент фантазии, который кажется значимым для него — может быть, случайную идею или нечто осознанное во время сна — до тех пор, пока ее контекст, иными словами, ассоциативный материал, в кото­ром воплощен фрагмент, не станет видимым. Это не относится к методу "свободных ассоциаций", рекомендованному Фрейдом для анализа сновиде­ний, а является методом разработки фантазии путем наблюдения за последу­ющим развитием фантазии, которое дополняет фрагмент сна естественным путем.

Я не планирую вступать в дискуссию о технике этого метода в этой статье. Достаточно сказать, что получающаяся в итоге последовательность фантазий открывает бессознательное и раскрепощает материал, богатый архетипическими образами и ассоциациями. Очевидно, что этот метод может быть ис­пользован лишь в тщательно отобранных случаях. Он не совсем безопасен, так как может увести пациента слишком далеко от реальности. Поэтому вполне уместным будет предупредить о нежелательных последствиях при его необдуманном применении.

Наконец, очень интересные источники архетипических материалов могут быть обнаружены в заблуждениях параноиков, фантазиях, наблюдаемых в со­стоянии транса и сновидениях раннего детства: с трех до пяти лет.

Такой материал имеется в избытке, но он не будет иметь ценности, если исследователь не сможет найти убедительные мифологические параллели. Ес­тественно, что недостаточно просто увязать сновидение о змее с соответст­вующим мифологическим примером, так как никто не может гарантировать, что функциональное значение змеи в сновидении является тем же, что и в мифе. Для того, чтобы провести обоснованную параллель, необходимо опре­делить функциональный смысл индивидуального символа, а затем выяснить, имеет ли внешне параллельный мифологический символ одинаковый кон­текст и, следовательно, одинаковое функциональное значение. Установление таких фактов требует длительных и трудоемких исследований, кроме того, их демонстрация является неблагодарным занятием.

Чтобы символы не были оторваны от их контекста, необходимо дать ис­черпывающие описания как личностного, так и символического характера, что практически невозможно в рамках лекции. Я неоднократно пытался де­лать это, рискуя усыпить половину своей аудитории.

 

4. Пример

Пациент, мужчина тридцати с чем-то лет, страдал от параноидной формы шизофрении. Заболел он, когда ему было двадцать с небольшим. В нем всегда странным образом перемешивались интеллект, упрямство и фантастические идеи. Работал он обычным клерком при консульстве. В качестве очевидной компенсации за его весьма скромный образ жизни у него развилась мегало­мания: он считал себя Спасителем. Зачастую его беспокоили галлюцинации, приводя иногда к серьезным расстройствам. В периоды затишья ему позволя­лось самостоятельно прогуливаться по коридору больницы. Однажды я уви­дел его там, глазеющим, мигая, на солнце из окна и при этом совершающим странные движения головой. Он взял меня за руку и сказал, что хочет пока­зать мне кое-что. Он пояснил, что я должен посмотреть на солнце, полуприк­рыв глаза, и тогда я увижу солнечный фаллос. При этом, если качать головой из стороны в сторону, солнечный фаллос также будет покачиваться, порож­дая ветер.

Это наблюдение датировано в моих записях 1906 годом. А в 1910 году, когда я был погружен в исследование мифологии, мне попалась книга Дитриха, составляющая часть так называемого магического папируса и задуман­ная автором как литургия культа Митры ( Albrecht Dieterich, Eine Mithrasllturgic. London, 1903.). В книгу вошли различные настав­ления, заклинания и видения. Одно из видений было описано следующим образом: "Из чего-то вроде трубки происходит услужающий ветер. И ты узри, что от солнечного диска спускается вниз нечто, похожее на трубку. И в сторону западных областей будто дуст бесконечный восточный ветер. Если же возобладает другой ветер, в сторону восточных областей, то узришь подобное видение, сменяющееся в ту сторону". По-гречески "трубка" будет аулос, что означает "инструмент ветра", сочетание же аулос пахус у Гомера означает "толстая струя крови". Таким образом, поток ветра очевидно выхо­дит через трубку из солнца.

Видение моего пациента в 1906 г. и греческий текст, впервые изданный в 1910 г., достаточно далеко отстоят друг от друга, чтобы исключить возмож­ность криптомнезии с его стороны или чтение мыслей, с моей. Очевидное сходство двух видений невозможно отрицать, хотя кто-нибудь мог бы возра­зить, что это случайность. В этом случае следовало бы полагать, что видение не имеет связи с аналогичными образами или какого-то самостоятельного значения. Но это не так, ибо в некоторых средневековых картинах мы встре­чаем такую же трубку, свисающую с небес наподобие шланга, нижняя часть которого теряется в одеяниях Девы Марии. Через нее вниз слетает Святой Дух в облике голубя, чтобы оплодотворить Деву. Как нам известно из чуда сошествия Святого Духа на апостолов, Дух Святой первоначально восприни­мался как могучий, сильный ветер, пнеума, "ветер, дующий там, где захочет". В латинском тексте читаем: "Animo descеnsus per orbem solis tribuitur" (Гово­рят, что дух спускается с солнечного диска). Это представление характерно для всей позднеклассической и средневековой философии.

Таким образом, я вижу в этих видениях отнюдь не случайность, а возрож­дение идей, потенциально существовавших от века, которые можно встретить повсюду и в самые разные эпохи, — следовательно, идей унаследованных. Ошибиться здесь невозможно!


 

Комментарии

Текст комментариев несколько расширен по сравнению с оригинальным издани­ем—в основном за счет расшифровки некоторых мифологических и религиозных понятий. Часть пояснений вынесена в именной и тематический указатель. (Прим. ред).

 

Гл. 1. К. вопросу о подсознании. К. Г. Юнг

с. 31. Криптомнеэия Ницше обсуждалась в статье К. Г. Юнга "О психологии так называемого оккультного феномена" // Собр. соч. (J u n g С. G, On the Psychology of So-called Occult Phenomena // The Collected Works of Carl G. Jung. Vol.1) Здесь уместно сравнить запись из вахтенного корабельного журнала и соответствую­щий отрывок у Ницше.

Из произведения Ю. Кернера (Ксгпсг ]., Blotter aus Prcvorst. Vol. IV. Р. 57), "суть важности внушенного благоговения..." (оригинал 1831-1837): "Четыре капитана и торговец, господин Белл, шли к берегу острова Маунт Стромболи, чтобы по­охотиться на кроликов. В три часа они собрали своих людей для возвращения на корабль, когда, к их невыразимому удивлению, в воздухе показались два человека, быстро летящих по направлению к ним. Один из них был одет в черное, другой в серое. Через миг эти двое рухнули в кратер ужасного вулкана Маунт Стромболи. Наши герои различили в летящей парс своих лондонских знакомых".

Из книги Ф. Ницше "Так говорил Заратустра", гл. XI: "В ту пору, когда Заратустра пребывал на блаженных островах, случилось, что корабль бросил якорь у остро­ва, где стоит дымящаяся гора; и люди его сошли на берег, чтобы пострелять кроликов. Но около полудня, когда капитан и люди его снова собрались вместе, увидели они вдруг человека, идущего к ним по воздуху, и какой-то голос сказал им явственно: «Пора! давно пора!» Когда же видение было совсем близко к ним — оно быстро пролетело мимо них, подобно тени, в направлении, где была огненная гора, — тогда узнали они, к величайшему смущению, что это — Зарату­стра; ибо все они уже видели его, за исключением самого капитана, и любили его, как любил народ: мешая поровну любовь и страх. «Смотрите, — сказал ста­рый кормчий,—это Заратустра отправляется в ад!»" (оригинал 1883) / Перевод Ю. М. Антоновского.

34 Роберт Льюис Стивенсон делится своим сном о Джекиле и Хайдс в "Главе сновидений" из его книги "Через степь".

51 Большая детализация этого сновидения дастся К Г. Юнгом в его работе "Воспо­минания, сновидения, размышления" (Jung C.G., Memories, Dreams, Reflections. Edit. Aniеla Jaffa.- New York: Pantheon, 1962).

60 Примеры возникающих за порогом сознания идей и представлений могут быть найдены в работах Пьера Жане.

68 Апокатастасис. — "Новотворение" (греч.) Богом всего сущего. —Ред.

71 Одно из видений Иезекииля [Иез. (1,5-28; 10,1-22)] включало четырех херувимов, о четырех лицах и четырех крылах каждый. —Ред.

73 Коан — Краткое изречение парадоксального характера в практике дзен, суть которого невозможно постичь путем логических рассуждении. Постижим лишь через озарение. —Ред.

 77 Элевсинские мистерии- — Элевсин — город недалеко от Афин, знаменит своим святилищем в честь Деметры, где проходили посвящаемые ей мистерии. —Ред.

91 Более подробно о символике, привнесенной культурой, см.: Э л и а д е Мирче, О шаманизме (Eliade Mircea, Der Schamanismus. Zurich, 1947). Также см.:

Юнг К. Г., Собр. соч. В 18 т. (The Collected Works of Carl G. Jung. London:

Routledgc & Kcgan. New York: Bollingcn-Pantheon).

91 "События- перевернули весь мир'. — Имеется в виду первая мировая война. —Ред.

99 Дхарма- — В учении буддизма — элементы бытия, из которых слагается все су­щее. В индийской философии—закон, истина, добродетель. — Ред.

 

Гл.2. Древние мифы и современный человек. Джозеф Л. Хендерсон

106 Битва при Ажинкуре упоминается в драме В. Шекспира "Генрих VI"—Ред.

107 Касательно законченности христианской концепции воскрешения Христа: хри­стианство является эсхатологической религией, что означает наличие конечной цели в виде Страшного Суда. Другие религии, в которых сохраняются элементы матриархата родо-племенной культуры (например, орфизм), основаны на цик­личности, что демонстрирует работа М.Элиаде "Мифы вечного возвращения" (Eliade M., The Myth of the Eternal Return. New York: Bollingen-Pantheon, 1954).

110 См.: Pa дин Пол, Героический цикл Виннебаго (Radin Paul, Hero Cycles of the Winncbago. Indiana University Publications, 1948).

111 Пейоте. — Кактус Lophophora Williamsi, произрастающий в Мексике. При приеме в пищу вызывает галлюциногснныс состояния, —Ред.

111 В отношении Зайца доктор Радин замечает "Заяц, насколько мы его знаем, яв­ляется типичным героем, цивилизованным и образованнейшим, встречающимся повсеместно с отдаленных времен всемирной истории".

111 Боги-близнецы и воители у индейцев навахо обсуждаются Модом Оаксом в ра­боте 'Там, где двое пришли к своему отцу. Военный церемониал навахо" (О a k e s Maud, Where the Two Came to Their Father // A Navaho War Ceremo­nial. New York, 1943).

111 К. Г. Юнг обсуждает "Плута" (Трикстера) в работе: "О психологии образа Трикстера"

 (On the Psychology of the Trickster Figure // Collected Works. Vol. IX).

117 Конфликт эго и Тени обсуждается в работе К. Г. Юнга "Битва за освобождение от матери" (The Battle for Deliverance from the Mother // Collected Works. Vol.V).

123 Интерпретацию мифа о Минотавре см. роман: Рено Мери, Король должен умереть (Renault Mary, The King Must Die. Pantheon, 1958).

123 Символизм лабиринта обсуждается Эрихом Нейманом в работе "Происхожде­ние и история сознания" (Neumann Erich, The Origins and History of Cons­ciousness. Bollingen, 1954).

125 О мифах навахо о койоте см.: Л и н к Маргарет Шевилл и Хендерсон Д, Л., Путь пыльцы (Link Margaret Schcvill and Henderson J. L, The Pollen Path.Stanford, 1954).

127 Появление эго обсуждается Эрихом Нейманом (см. выше), Майклом Фордхемом в работе "Новые направления аналитической психологии" (F о г d h a m Michael, New Developments in Analytical Psychology. London: Routlcdge & Kegan Paul, 1957); и Эстер М.Хардинг, "Реставрация искаженных архетипических образов" (Н а г d i n g Esther M., The Restoration of the Injured Archetypal Image. New York, 1960—выпуск для частного пользования).

128 Учение К. Г Юнга о ритуалах инициации см. в работе "Аналитическая психоло­гия... (Analytical Psychology and the Weltanschauung" // Collected Works. Vol. VIII). См. также; ван Дженнсп Арнольд, Ритуалы перехода (van Gcnncp Arnold, The Rites of Passage. Chicago, 1961).

132 Испытания выносливости женщин обсуждаются Эрихом Нейманом в работе "Амур и Психея" ( N е urn а n n Eric, Amour and Psyche. — Bollingen, 1956).

135 Сказка о "Красавице и Чудовище" входит в "Книгу сказок" мадам Лепранс де Бомон (Mm. de Beaumont Leprincc, The Fairy Tale Book,—New York, 1958). В России более известна как сказка об Аленьком цветочке. —Ред.

140 Миф об Орфее разобран в книге Джейн И.Харрисон "Введение в изучение ре­лигии Греции" (Harrison Jane Е, Prolegomena to the Study of Greek Religion,— Cambridge University Press, 1922). См. также: Гутри В. К. С, Орфей и греческая религия (G u t h г i е W.K.C, Orpheus and Greek Religion. Cambridge, 1935).

141 Толкование католического ритуала с использованием потира (чаша для Святых Даров.—Ред.) представлено в книге К. Г. Юнга "Символика преображения в тол­пе" (Transformation Symbolism in the Mass // Collected Works.. Vol. XI). См. также:

Уоттс Алан, Мифы и ритуалы христианства (Watts Alan, Myth and Ritual in Cristianity. Vanguard Press, 1953).

143 Интерпретация Линдой Фирц-Дэвид орфических ритуалов дается в ее книге (Fierz-David Linda, Psychologischc Betrachtungen zu dcr Freskenfolgc dcr Villa dci Mistcri in Pompcji. Zurich, 1957).

147 Погребальная урна, найденная на одном из холмов Рима (Эсквилинском) встре­чается у Джейн Харрисон (см. выше).

148 См. работу К. Г. Юнга "Функция трансценденции" (The Transcendent Function.C.G.Jung Institute, Zurich).

148 Джозеф Кэмпбслл описывает шамана как птицу в работе "Символ без значения" (С a m p b е 11 Joseph, The Symbol without Meaning. —Zurich: Rhein Verlag, 1958).

149 "Бесплодная земля". — см.: Элиот Т. С., Сборник стихов (Eliot Т. S., Collected Poems. London: Faber and Fabcr, 1963).

 

Гл.3  Процесс индивндуации. М.-Л. фон Франц

156 Детальное обсуждение витиеватости как присущего сновидениям признака представлено в Собр. соч. К Г. Юнга. Qung C.G., Collected Works. Vol. VIII. Р. 23 и далее; Р. 237-300). В качестве примера см. там же, V.XII. Parti. См. также: Ад­лер Герхард, Изыскания по аналитической психологии ( А d 1 е г Gerchard, Stu­dies in Analytical Psychology. London, 1948).

157 Более подробно о Самости см. у К. Г. Юнга в его Собр. соч. (Collected Works. Vol. IX. Part. 2. Р. 5, 23 и далее; Vol. XII. Р. 18, 41, 174, 193).

157 -концепцией души —Ба. — В египетской мифологии Ба считалось одним из эле­ментов человеческой сущности, воплощающим жизненную силу и продолжаю­щим существовать и после смерти. —Ред.

157 Наскапи описывались Франком Г. Споком в работе "Наскапи: дикий охотник лабрадорского полуострова" (Speck Frank G, Naskapi, The Savage Hunter of the Labrador Peninsula. University of Oklahoma Press, 1935),

158 Концепция психической целостности обсуждалась К. Г. Юнгом в Собр. соч. (Col­lected Works. Vol. XIV, Р. 117; Vol. IX, Part 1. Р. 275 и далее, Р. 290 и далее; Vol. IX. Part 2. Р. 6, 190).

160 Рассказ о дубе переведен из "Dschuang-Dsi; Das wahre Buch vom sudlichen Blutendiand", Jena, 1923. P. 33-34 (Пер. Рихарда Вильгельма).

 160 К. Г. Юнг употребляет образ дерева как символ процессов индивидуации в рабо­те "Der Philosophischе Baum", "Von den Wurzein des Bewussteins". Zurich, 1954.

160 "Местное божество", которому приносились жертвы на каменном алтаре, соот­носится во многих отношениях с античным "genius loci" (у римлян сверхъесте­ственное существо, покровительствующее отдельному городу или области.— Ред.). См„ М а с п е р о Генри, Древний Китай (Maspuro Henry, La Chine anti­que.—Paris, 1955. P. 140 и далее). Эту информацию удалось получить благодаря любезности мисс Арианы Рамп.

161 К. Г. Юнг отмечает сложности описания процессов индивидуации в Собр. соч. (Collected Works. Vol. XVII. Р. 179).

162 Краткое описание значения детских сновидений взято, главным образом, из работы К. Г. Юнга "Психологическая интерпретация детских сновидений" (Jung C.G., Psychological Interpretation of Children's Dreams.—Е. Т. Н. Zurich, 1938-39, только для частного пользования). Приведенный пример процитиро­ван по материалам семинара "Psychologischе Interpretation von Kindcrtraumen".

 — 1939-40. P. 76 и далее. См. также: Юнг КГ, Развитие личности (Collec­ted Works, Vol. XVII); Фордхем  Майкл, Жизнь детства (Fordham Michael, The Life of Childhood. London, 1944. P. 104); Нейман Эрих, Происхождение и история сознательного; У и к с Франсис, Внутренний мир сознательного (Neumann Erich, The Origins and History of Consciousness. W i с k e s Frances, The Inner World of Consciousness. New York—London, 1927); Бсртайн Элеанор, Человеческие взаимоотношения (В с rt i n с Eleanor, Human Relations­hips. London, 1958.

162 К Г. Юнг обсуждает центр (ядро) психики в работе "Развитие личности" (The Development of Personality // Collected Works. Vol.XVll. P. 175; Vol. XIV. P. 9 и да­лее.)

163 Относительно характерного для сказок мотива больного короля см.: Болт Дж. и Поливка r.(Boltе Joh. and Р о 1 i v k a G., Anmеrkungcn zu den Kinder- und Hausmarchеn dеr Bruder Grimm. V. 1913-1932. P. 503 и далее),—все вариации к сказке братьев Гримм "Золотая птица".

165 Более подробно о Тени см.: Ю н г К Г, Собр. соч. (Collected Works, VoL IX. Part 2. СП. 2; Vol. XII. Р. 29 и далее); и его же "Ненайденная Самость" (The Undiscovered Self—London, 1958, Р. 8, 9). См. также: У и к с Франсис, Внутренний мир чело­века (Wickcs Frances, The Inner World of Man.-New York—Toronto, 1938). Хороший пример реализации Тени дает Г.Шмальц (Schmalz G., Komplexc Psychologic und Kurpliches Symptom. Stuttgart, 1955).

167 Примеры египетских представлений о потустороннем мире представлены в ра­боте "Могила Рамзсса VI" (The Tomb of Ramses VI.—Bollingen, Ser.XL Part. 1,2.— Pantheon Books, 1954).

170 К Г Юнг рассматривает природу проецирования в Собр. соч. (Collected Works, Vol. VI, Definitions. P. 582; Vol.VIL P. 272 и далее).

171 История из Корана в пер. E-Х.Палмера, Оксфорд Юнивсрсити Пресс, 1949. См. также юнговскую интерпретацию истории о Мусе и Хадире в Собр. соч. (Collec­ted Works, Vol. IX, Р. 135 и далее).

173 Индийская история "Сомадева: Всталапанхавимсати" была переведена на англий­ский язык С.Х.Тауни (Somadeva: Vctalapanchavlmsati. / TrasL C.H. Tawncy. —Bom-bcy: Jaico-Books, 1956). См. также се великолепную психологическую интерпре­тацию в романе "Король и труп" Генри Циммера (Zimmer Henry, The King and the Corpse.— Bollingen. Scr.XI. New York: Pantheon, 1948.

174 Слова учителя Дзен цит. по "Dcr Ochs und scin Hirtc", 1958. Р. 95.

174 Продолжение обсуждения анимы можно найти в Собр. соч. К Г. Юнга (Collected Works. Vol.IX. Ch.2. P.ll-12; Ch.3; Vol.XVIL P. 198 и далее); см. также: Юнг

Эмма, Анимус и Анима, два эссе (j u n g Emma, Animus and Anima, Two Essays.The Analytical Club, New York, 1957); Бсртайн Элеонора, Человеческие взаи­моотношения (Bertine Eleanor, Human Relationships. Part 2); Хардинг Эс­тер, Психическая энергия (Harding Esther, Psychic Energy.—New York, 1948, в разных местах книги); и другие издания.

175 Шаманство эскимосов описано М. Элиаде в работе "О шаманизме" (Е 1 i a d с Mircca, Dcr Schamanismus. Zurich, 1947. Р. 49 и далее) и Кнутом Расмуссеном (R a s m u s s с n Knud, Thulcfahrt. Frankfurt, 1926).

177 Сказка о сибирском охотнике дана по книге Расмусссна (Rasmusscn, Die Gabe dеs Adlers. Frankfurt am Main, 1926. P. 172.

177 Дискуссия о "девс-отравительнице" представлена в работе В. Гертца (Н е г z W., Die Sage vom Giftmadchen, Adh. der K. bayr. Akad. der Wiss. Ch. 1. Vol. XX,-Munchcn, 1893).

179 принцессы, загадывающей- загадки. — Кровожадная принцеса обсуждается X. Ганом  (Hahn Chr., Griеchischе und Albaneslsche Marchen. Vol. 1. — Mdnchen-Bеrlin, 1918. P. 301: "Dеr Jagcr, und dеr Spicgcl dеr allеs sieht").

179 "Любовное помешательство", вызываемое проецированием анимы, исследуется Элеонорой Бсртайн в ее работе "Человеческие взаимоотношения" (Bertine Eleanor, Human Relationships. P. 113). См. также великолепный труд д-ра Г. Штраусса (Strauss Н., Die Anima als Projection-Erlebnis. Heidelberg, 1959, на правах рукописи).

180 К. Г. Юнг обсуждает возможность укрепления психики с помощью негативной анимы в Собр. соч. (Collected Works. Vol. XL P. 164 и далее; Vol.IX. Р.224; Vol. XII. Р. 25, 110,128).

182 О четырех стадиях анимы см.: Юнг К. Г., Собр. соч. (Collected Works. Vol. XVI. Р. 174).

183 Работа Франческо Колонны "Гипноэротомахия" интерпретировалась Линдой Фирц-Дэвид (Fierz-David Linda, Dcr Licbestraum dcs Poliphilo. Zurich, 1947).

184 "-и  никто не уйдет от меня" — цитата, описывающая роль анимы, дана по: "Aurora Consurgens I" в англ. переводе Е. А. Гловсра. На немецком: под ред. М.-Л. фон Франц в работе К Г. Юнга "Mysterium Coniunctlonis". Vol.3. 1958.

184 Исследование рыцарского культа дамы см.: Юнг КГ, Собр. соч. (Collected Works. Vol. VI. Р. 274, 290). См. также: Юнг Эмма и фон Франц М.-Л. О u п g Emma and von Franz M.-L, Die Graalslcgcndc in psychologischer Sicht. Zurich, I960).

187 О проявлении анимуса через непреклонное убеждение в чем-либо см.: Юнг К Г., Два эссе по аналитической психологии (J u n g С. G., Two Essays in Analytical Psychology. - London, 1928. P. 127 и далее); Собр. соч. (Collected Works. Vol.IX. Ch.3). См. также: Юнг Эмма, Анимус и Анима; Хардинг Эстер, Женские тайны (J u n g Emma, Animus and Anima. Harding Esther, Woman's Mystery.New York, 1955); Бертайн Элеонора, Человеческие взаимоотношения (Berti­ne Eleanor, Human Relationships.-P.128); Вольф Тони (Wolf Toni, Studiеn zu C.G.Jung's Psychologic.—Zurich, 1959. P. 257); Нейман Эрих (Neumann Erich, Zur Psychologie dcs WelbUchcn. Zurich, 1953).

189 Цыганскую легенду см- "Dcr Tod als Gеlicbtеr, Zigeuner-Marchcn", Die Marchen dcr Wcltliteratur.-Jena, 1926. P. 117).

189 Роль анимуса в развитии ценных мужских качеств рассматривается К. Г. Юнгом в Собр. соч. (Collected Works. Vol.IX. P. 182) и в его "Двух эссе" (Two Essays) (см. выше).

194 Австрийское предание о черной принцессе см„ "Die schwarzc Konigstochtеr", "Merchen aus dеm Donaulandе", Die Merchеn dcr Wcltliteratur.—Jena, 1926. P. 150.

 194 Легенда эскимосов о Духе луны дастся по: "Von Einer Frau die zur Spinne Wurde" из кн. К-Расмусссна "Die Gäbe des Adlers". P. 121.

194 Обсуждение появлений Самости в молодом или пожилом облике см.: Юнг К. Г., Собр. соч. (Collected Works Vol. IX. P. 151).

198 Миф о Пань-гу можно найти в кн. Дональда А. МакКензи "Мифы Китая и Япо­нии" (Mac Kеnziе Donald A., Myths of China and Japan. London. P. 2б0), и в книге Г.Масперо "Таоизм" (Maspöro Henri, Lc Taoisme. Paris, 1950. P. 109). См. также: de Groot J.J.M., Universismus. Berlin, 1918. Р.130-1Э1; Koestler H., Symbolik des Chinesischen Universismus. Stuttgart, 1958. P. 40; Jung CG., Mysterium Coniunctionis. Vol. 2. P. 160-161.

189 Рассмотрение Адама, как Космического Человека, см.: Вуншс Август (Wünsche August, Schöpfung und Sündcnfall des ersten Menschen. Leipzig, 1906. P. 8-9, 13); Лейзсганг Ганс (Lcisegang Hans, Die Gnosis. Leipzig, Kroncrschc Taschenausgabe). Психологическую интерпретацию см.: Юнг КГ. (Jung CG., Mysterium Coniunctionis. Vol.2. Ch. 5. P. 140-199) и, его же, Собр. соч. (Collected Works. Vol. XII. P. 346). См. также о возможной исторической связи китайской Пзнь-гу, персидского Гайомартз и легенд об Адаме: Г а р т м а н Свсн С., Гайомарт (Н а г t m a n n Sven S., Gayomart. Upsala, 1953. P 46, 115).

199 Пуруша-— В инд. мифологии Первочсловск, из которого возникли элементы космос.1, вселенская душа —Ред.

199 Представление об Адаме как о "сверхдушс", берущей начало от финиковой паль­мы, рассматривается Е.С.Дроуэром в кн. 'Тайный Адам. Анализ назарстской гностики" (D r owe г E. S., The Secret Adam, A Study of Nasoracn Gnosis. Oxford, I960. P. 23, 26, 27, 37).

199 Высказывание Мейстера Экхарта дано по кн.: Pfeiffer F., Meister Eckhardt.— London, 1924. Vol.2. P.80. Иоганн (Мейстер) Экхарт (ок. 1260-1327) — нем. средневековый мистик.— Ред.

199 К. Г. Юнг обсуждает Космического Человека в Собр. соч., "Ответ Иову" (Collected Works. Vol. IX. Ch.2. P. 36; Vol. XI; "Mysterium Coniunctionis". Vol.2. P. 215). См. так­же: X а р д и н г Эстер, Путешествие внутрь себя (H a rd i n g Esther, Journey into Self-London, 1956).

199 Об Адаме Кадмоне см- Шолсн Гершом, Основные тенденции иудаистского мистицизма (Major Trands in Jewish Mysticism. — 1941) и Юнг К Г. (Jung CG., Mysterium Coniunctionis. Vol.2. P. 182).

Адам Кадмон. — "Адам первоначальный" — в мистич. традиции иудаизма абсо­лютное, духовное явление человеческой сущности до начала времен как перво­образ духовного и материального мира—Ред. Антропос. — В манихействе и христ. гностицизме духовный псрвочеловек как божественное существо, прототип духовного и материального миров, соединя­ющий в себе мужскую и женскую Сущность. Присущ всем людям как бессмерт­ное начало, дожидающееся освобождения —Ред.

201 Символ королевской четы анализируется K-Г.Юнгом в Собр. соч. (Collected Works. Vol. XVI. P. 313) и в "Mysterium Coniunctionis" (Vol.1. P. 143, 179; Vol. 2. P. 86, 90, 140, 285). См. также: "Пир" Платона и образ богочеловека, Антропоса, у гностиков.

202 Артемида. — В др.-греч. мифологии богиня целомудрия и плодородия, дочь Зев­са —Ред.

202 О камне как символе Самости см.: Юнг К Г. (J u n g С. G, Von den Wurzeln des Båwussteins. - Zürich, 1954. P. 200, 415, 449).

204 Момент, когда стремление к индивидуации становится осознанным, рассмотрен К. Г Юнгом в Собр. соч. (Collected Works. Vol. XII; Von den Wurzeln des Bcwusstc­ins. P. 200; Collected Works. Vol. IX. Ch.2. P. 139, 236, 247, 268; Vol. XVI. P. 164;

Vol. VIII. P.253) и Вольф Т, (Wolff Toni, Studien zu CG.Jung's Psychologie. P. 43). а также, и главным образом, "Mysterium Coniunctionis".