АНАЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

ТАВИСТОКСКИЕ ЛЕКЦИИ

 

Лондон

30 сентября - 4 октября 1935 г.

 

 

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

Дамы и господа!

Позвольте прежде всего заметить, что мой родной язык не английский, и поскольку мой ан­глийский не слишком хорош, я прошу прощения за возможные ошибки.

Итак, моя цель - наметить в общих чертах некоторые фундаментальные понятия психологии. То, что мои лекции главным образом связаны с мо­ими собственными принципами и взглядами, не оз­начает, что я не учитываю значимость вклада дру­гих исследователей в этой области. Не переоцени­вая себя, надеюсь, что мои слушатели в той же мере осознают заслуги Фрейда и Адлера, что и я.

Позвольте прежде кратко изложить смысл программы моих лекций. Две главные темы состав­ляют ее содержание. Первая касается понятий, затрагивающих структуру бессознательного и его содержание; вторая содержит методы в исследова­нии содержания бессознательного. Вторая тема состоит из трех частей: метода словесных ассоци­аций, толкования сновидений и метода активного воображения.

Я, конечно, не смогу раскрыть перед вами полностью такие серьезные темы, как, например, философские, религиозные, этические и социальные проблемы, свойственные коллективному сознанию нашего времени, или же процессы коллективного бессознательного и сравнительные мифологические и исторические исследования, необходимые для их разъяснения. Эти темы, казалось бы не связанные с нашими интересами, тем не менее являются наи­более мощным фактором в создании и регуляции личностных ментальных условий. Они служат также источником разногласий в психологических теори­ях. Хотя я медик и связан главным образом с пси­хопатологией, я, тем не менее, убежден, что этой частной области психологии может помочь только глубокое, обширное знание о психике в целом. Врач никогда не должен забывать, что болезни -это нарушенные нормальные процессы. „Подобное лечится подобным"—замечательная истина древней медицины, но, как всякая великая истина, она мо­жет стать и великой чушью. Однобокость и узость горизонта - известные невротические свойства.

Что бы я ни сказал вам, все несомненно бу­дет лишь очертанием темы. Я не стану анализиро­вать новые теории, поскольку мой эмпирический темперамент больше стремится к новым фактам, не­жели к тому, что могут говорить о них. Хотя, я должен  согласиться, - это  приятное  интеллекту­альное развлечение. Каждый новый случай для меня -почти новая теория. Я не думаю, что эта точка зрения лишена смысла, особенно если учитывать крайнюю молодость современной психологии, кото­рая, на мой взгляд, еще не покинула своей колы­бели. Поэтому время для гениальных теорий еще не наступило. Порой мне даже кажется, что психоло­гия еще не осознала объемности своих задач, а также сложной, запутанной природы своего предме­та: собственно „души", психического, psyche. Мы еще только начинаем более или менее ясно осозна­вать тот факт, что нечто, понимаемое нами как психическое, является объектом научного исследо­вания. Из этого следует, что наблюдения и сужде­ния одновременно выступают в качестве субъекта, инструмента (средства), при помощи которого мы подобные   исследования   осуществляем.   Угроза возникновения такого мощного порочного круга заставляет быть в этих вопросах крайне осторож­ным и релятивным, что само по себе часто воспри­нимается неверно.

Прошу вас принять во внимание, что ограни­ченное время не позволяет мне представить допол­нительные доказательства для подтверждения моих выводов. Итак, я надеюсь на ваше доброе располо­жение и в свою очередь прекрасно понимаю, что моя первейшая задача - излагать материал как можно яснее.

Психология - в первую очередь и по преиму­ществу - наука о сознании. Она же и наука о про­дуктах того, что мы называем бессознательным психическим. Мы не можем непосредственно, „в лоб",   изучать   бессознательное   психическое - у нас с ним нет никакой связи. Мы можем иметь дело только с продуктами сознания, которые, как можно полагать, имеют свое происхождение в области, называемой бессознательным, области „туманных представлений", которые философ Кант в своей „Антропологии" называл как наполовину бытующие в мире. Все, что по совести можно сказать о бес­сознательном, так это лишь то, что сознающему разуму позволительно о нем говорить. Бессозна­тельное психическое, целиком заключающее в себе неизвестную природу, всегда выражалось сознанием и в терминах сознания, но это единственное, что можно делать. Пойти дальше мы не можем, и данное обстоятельство всегда необходимо иметь в виду, как крайнюю меру в критике нашего суждения.

Сознание - предмет   чрезвычайно   своеобраз­ный. Это явление дискретно по своей природе. Од­на пятая или одна третья, возможно даже одна вторая, часть нашей жизни протекает в бессозна­тельном состоянии. Целиком бессознательно раннее детство человека. Каждую ночь мы погружаемся в бессознательное, и только в периоды между просы­панием и сном более или менее ощущаем себя в сознательном состоянии. До некоторой степени яв­ляется проблематичным и сам факт ясности или, иначе, степени сознания. Предполагается, к при­меру, что десятилетний мальчик или девочка обла­дают сознанием, но легко можно доказать, что здесь налицо специфический вид сознания, созна­ния, в котором рефлексия своего „Я" может не участвовать; сознание ЭГО отсутствует. Мне извес­тен ряд случаев у детей от одиннадцати до четыр­надцати лет и старше, внезапно осознавших, что „Я есть". Впервые в жизни они стали сознавать, что переживают нечто и именно как ОНИ; оглядыва­ясь при этом назад, в свое прошлое, наполненное столькими событиями и вещами, они тем не менее себя в этом прошлом вспомнить не могут.

Необходимо допустить, что когда мы говорим „Я", то при этом не имеем абсолютного критерия для оценки полноты переживания этого „Я". Посему так и случается, что наше представление (реали­зация) ЭГО весьма фрагментарно, и лишь постепен­но, во времени люди узнают все больше и больше о том, что же ЭГО означает для человека. Фактичес­ки процесс узнавания не имеет конца, длится всю жизнь, во всяком случае мы сами момент конца не фиксируем.

Сознание похоже на поверхность или оболочку в обширнейшем бессознательном пространстве неиз­вестной степени мерности. Мы не знаем, как дале­ко простирается власть бессознательного, потому что просто ничего о нем не знаем. Что можно ска­зать о вещи, о которой не знаешь ничего? Сказать нечего. Когда мы говорим „бессознательное", то часто имеем в виду передать нечто этим термином, но фактически, передаем то, что ничего об этом не знаем. У нас есть только непрямые доказатель­ства, что существует ментальная сфера, пребываю­щая по ту сторону сознания. Есть некоторые науч­ные суждения, приводящие к заключению, что нечто подобное существует. Из продуктов или результа­тов, которые бессознательный психический мир продуцирует, можно прийти к определенным заклю­чениям относительно его возможной природы. Но необходимо быть крайне осторожным, чтобы не впасть в излишний антропоморфизм в своих заклю­чениях, ибо в действительности вещи могут весьма отличаться от их представлений в нашем сознании.

Если, к примеру, мы видим цвета и слышим звуки, то в действительности это - осцилляции, колебания. Фактически нам необходимо иметь лабо­раторию со сложными устройствами для того, чтобы выстроить картину мира, не зависимую от наших ощущений и от нашей психики. И я полагаю, что весьма сходным образом обстоит дело и с нашим бессознательным - необходима лаборатория, в ко­торой должно обосновывать объективные методы по оценке действительного положения вещей, состав­ляющих контекст бессознательного.

Помимо всего прочего сознание характеризу­ется известной узостью. Оно способно нести в се­бе весьма малое информационное содержание одно­моментно. Все прочее в данный миг осознается, и мы получаем ощущение непрерывности или общего понимания, или осведомленности об осознаваемом мире только через последовательность сознатель­ных моментов. Мы не способны удержать целостный образ, потому что сознание слишком узко, и видим только вспышки существования. Словно наблюдаем мир через узкую щель и видим отдельные моменты, все остальное пребывает в темноте и неизвестнос­ти. Пространство всегда громадно и непрерывно, в то время как пространство сознания - ограничен­ное поле моментального видения.

Сознание  в значительной степени - продукт восприятия и ориентации во внешнем мире. Возмож­но, что оно локализуется в церебруме, имеющим по своей природе эктодермическое происхождение и, вероятно, бывшим органом чувств кожи во времена наших далеких предшественников. Сознание прои­зошло от этой локализации в мозгу, в силу чего сохранило качество ощущения и ориентации. Знаме­нателен тот факт, что французские и английские психологи XVII и XVIII столетий пытались вывести сознание из ощущений, т. е. представить себе его целиком состоящим из чувственных данных. Это вы­разилось в известной формуле: „Нет ничего в ра­зуме, что до того не присутствовало бы в чув­стве". Сходное можно обнаружить и в современных теориях. Фрейд, к примеру, не выводит сознание из чувственных данных, но выводит бессознатель­ное из сознания, оставаясь на той же самой пози­ции рационализма.

Я ставлю вопрос обратным образом и говорю, что возникающая в сознании вещь вначале с оче­видностью не осознается и осознание ее вытекает из неосознанного состояния. В раннем детстве мы все бессознательны; большинство главных функций инстинктивной природы протекает бессознательно, и сознание, скорей всего, продукт бессознатель­ного. Сознание требует для своего поддержания значительного усилия. Человек устает от пребыва­ния в сознательном состоянии. Он истощается соз­нанием. Когда наблюдаешь представителей перво­бытных племен, то можно заметить, что на малейшее раздражение, выводящее их из дремоты, они стараются исчезнуть. Могут сидеть часами не­подвижно, когда же их спрашиваешь: „А что вы де­лаете? О чем думаете?" - они обижаются и гово­рят: „Только сумасшедшие думают - они держат мысли в своей голове. Мы не думаем". Если же они вообще думают, то, скорее, животом или сердцем. Некоторые негритянские племена уверяют, что мыс­ли находятся в желудке, потому что они осознают только те мысли, которые действительно беспоко­ят: печень, почки, кишки или желудок. Другими словами, они осознают только эмоциональные мыс­ли. Эмоции и аффекты всегда сопровождаются явны­ми физиологическими иннервациями.

Индейцы пуэбло рассказали мне, что все аме­риканцы сумасшедшие; и, разумеется, я, несколько удивившись, спросил, почему? „Потому что они го­ворят, будто думают головой. Нормальный здоровый человек не думает головой. Мы думаем сердцем". Они пребывали в гомеровскую эпоху, когда диаф­рагма  (френ - разум,  душа)  считалась  местом (центром) психической активности. Это означает психическую локализацию иной природы. Наше поня­тие о сознании предполагает, что мысль концент­рируется в достопочтенной голове. Но индейцы пу­эбло определяют сознание на основе чувственной интенсивности. Абстрактная мысль для них не су­ществует. Они поклоняются солнцу, и я немного поспорил с ними, высказав слова св. Августина о том, что Бог не есть солнце, но тот, кто сделал солнце. Они не могли принять подобной мысли, так как дальше своих ощущений и чувств пойти не мог­ли. Вот почему их сознание и мысли концентриру­ются в сердце. Мы в свою очередь психическую ак­тивность никак к источнику не адресуем и стоим на том, что сны и фантазии локализуются непо­средственно „там внизу", что дает возможность говорить о ПОД-сознании, ПОД-сознательном разу­ме, о вещах, располагающихся ниже сознания.

Эти своеобразные локализации играют большую роль в так называемых первобытных психологиях, которые ни в коей мере не следует считать перво­бытными. К примеру, изучая тантрическую йогу или индусскую психологию, вы найдете наиболее сложно разработанные системы психических пластов, лока­лизаций сознания вверх от области промежности до вершины головы. Эти центры, так называемые чакры, можно найти не только в предписаниях и текс­тах йоги, - весьма сходные идеи обнаруживаются в древних немецких алхимических книгах, явно не имеющих ничего общего с йогой.

Важным фактом в области изучения сознания является то обстоятельство, что ничто не может быть осознано без ЭГО, к которому стекается весь информационный поток. Если „нечто" не связано с ЭГО, то это „нечто" и не осознается. Поэтому сознание можно определить как связь психических факторов с ЭГО. Что же такое ЭГО? Это комплекс данных, конструированный прежде всего общей ос­ведомленностью относительно своего тела, своего существования и затем данными памяти; у человека есть определенная идея о его прошлом бытии, оп­ределенные наборы (серии) памяти. Эти две сос­тавляющие и есть главные конституэнты ЭГО. Поэ­тому можно назвать ЭГО комплексом психических факторов. Этот комплекс обладает огромной энер­гией притяжения, как магнит; он притягивает со­держания из бессознательного, из этой темной неведомой области; он также притягивает впечат­ления извне, и когда они входят в связь с ЭГО, то осознаются. Если же не входят, то осознания не происходит.

Моя идея заключается в том, что ЭГО-это своего рода комплекс, который мы в себе заботли­во взращиваем. Он всегда в центре нашего внима­ния и наших желаний, он - центр нашего сознания. Если ЭГО раскалывается, как это случается при шизофрении, то рушатся все моральные критерии, теряется возможность сознательно воспроизводить действия, так как центр расколот и определенные части психики обращаются к одному фрагменту ЭГО, а остальные – к другому. Именно поэтому при ши­зофрении вы часто можете наблюдать быструю трансформацию из одной личности в другую.

 В сознании можно различить ряд функций. Функции обеспечивают сознание возможностью полу­чать ориентиры из области эктопсихических и эндопсихических факторов. То, что я понимаю под эктопсихикой, есть система связей между содержа­нием сознания и фактами (данными), идущими из внешней среды. Это система ориентации, которая имеет дело с внешними фактами, получаемыми мною посредством   органов   чувств.   Эндопсихика - это система связей между содержаниями сознания и постулируемыми процессами в бессознательном.

Прежде всего мы коснемся эктопсихических функций.

А. Ощущения. Под ощущением я понимаю то, что французские психологи называют „la fonction dureel",  что  составляет  результат  моей  осве­домленности о внешних фактах, получаемых через функции моего сознания. Я думаю, что французский термин наиболее исчерпывающий. Ощущения говорят мне, что нечто есть, они не говорят, что это, но свидетельствуют, что это нечто присутствует.

Б. Мышление. Мышление, если спросить фило­софа, представляет собой что-то очень сложное, поэтому лучше его об этом никогда не спрашивать. Философ – единственный человек, который не зна­ет, что такое мышление. Все прочие знают. Когда вы говорите человеку: „А теперь давай подума­ем," - он точно знает, что имеется в виду. Фило­соф же никогда не знает. Мышление в своей прос­тейшей форме говорит, что есть присутствующая вещь. Оно дает имя вещи и вводит понятие, ибо мышление есть восприятие и суждение. (Германская психология называет это апперцепцией).

В. Чувство. Здесь многие мыслящие люди смущаются, а иногда и сердятся, когда я начи­наю размышлять о чувстве, вероятно потому, что, по их мнению, я говорю при этом ужасные вещи. Чувство с помощью определенных чувственных тонов информирует нас о ценности вещей. Оно говорит субъекту, что тот или иной предмет стоит для не­го, какую ценность он представляет. В согласии с этим феноменом невозможно воспринять или по­мыслить о чем-либо без определенной чувственной реакции. Субъект всегда находится в состоянии определенного чувственного тона настроения, которые можно легко продемонстрировать в экспери­менте. Что касается „ужасной вещи" относительно чувства, так это то, что оно, как и мышление, функция рациональная. По этому поводу все мыс­лящие люди убеждены абсолютно, что, напротив, чувство в высшей степени иррационально. Здесь мне остается сказать: потерпите немного и уста­новите для себя ясным тот факт, что человек не может быть совершенен во всех психических про­явлениях. И если человек более совершенен в мышлении, то ему явно недостает чувственности; эти два свойства (функции) маскируют друг друга и тормозят. Поэтому, скажем, если вы желаете размышлять бесстрастным образом - научно  или философски, то должны избавиться от каких-либо чувственных оценок. Очевидно, что пара объек­тов, рассмотренных с чувственной точки зрения, будет различаться не только фактически, но и в ценностном отношении. Оценки не являются якоря­ми для интеллекта, но они существуют, реализу­ясь как важная психологическая функция. И если вы хотите иметь полную картину мира, то необхо­димо принять во внимание и оценки. Если этого не сделать, то есть риск попасть в беду. Многие люди рассматривают чувство как наиболее ирраци­ональное психическое явление. Поэтому каждый убежден, особенно в Англии, что следует контро­лировать свои чувства. Я вполне согласен с тем, что это хорошая привычка, и восхищаюсь англича­нами за эту их способность. Но чувства все же существуют: я видел людей, которые великолепно управляются со своими чувствами, и тем не менее последние их ужасно беспокоят.

Г. Интуиция. Ощущения говорят нам, что НЕЧТО существует. Мышление определяет это НЕЧТО. Чувство информирует нас о его ценности. Предположим, имеется полная картина мира, когда человек  знает:  вещь существует,  что  это  за вещь, насколько она ценна. Но есть еще другая категория-время. Вещи имеют свое прошлое и будущее. Они откуда-то появляются, куда-то те­кут, и трудно уверенно сказать, откуда они воз­никли и куда скроются: и все же при этом у че­ловека есть некое чувство, которое американцы называют (hunch) предчувствием. Допустим, вы связаны с продажей антиквариата, и у вас появ­ляется предчувствие, что некий предмет изготов­лен прекрасным мастером в 1720 году, у вас предчувствие, что это хорошая работа. Или, по­ложим, вы не предполагаете, что будет с вашими акциями, но у вас есть предчувствие, что они поднимутся. Это интуиция, мистическое свойство, некий чудный дар. Например, вы знаете, что у вашего пациента есть какое-то болезненное вос­поминание, но вот вам „приходит в голову", у вас „возникает определенное чувство". Мы гово­рим так, потому что обычный язык не имеет под­ходящих определений. Слово интуиция становится все более употребимым в английском. Немцы же не могут  „ощутить" лингвистической разницы между „ощущением" и „чувством". Иначе во французском: вы   можете   сказать,   что   у   вас   некоторые „sentiment   dans     l'estomac",  или  вы  скажете „sensation". У англичан существует различие, но они  с  легкостью  могут  спутать  feeling  and intuition.  Поэтому  я  предпринял  здесь такое, почти искусственное разграничение, хотя исходя из практических целей, очень важно сделать та­кое разделение в научном языке. Употребляя тер­мин, мы должны определить его значение, в про­тивном случае мы будем говорить на невразуми­тельном языке, а для психологии это просто нес­частье. В повседневной речи, когда один человек говорит „чувство", он может подразумевать нечто полностью противоположное, нежели другой, гово­рящий о том же. Некоторые психологи используют понятие „чувство", определяя  его как „ущерб­ную", „хромую" мысль. Определение „чувство - не что иное, как незаконченная мысль", принадлежит известному ученому. Но чувство - это нечто под­линное, реальное, это функция, и поэтому у нас есть слово для его обозначения. Инстинктивный природный разум всегда находит слова для обоз­начения реально существующих вещей. Только пси­хологи  изобретают слова  для  несуществующих предметов. Многим интуиция покажется чем-то весьма колдовским; кстати, в отношении меня не­которые говорят, что я очень мистичен. В этом смысле интуиция одна из составляющих моего мис­тицизма. Данная функция позволяет видеть круг­лые углы, воспроизвести которые обычному чело­веку невозможно, однако есть специалисты по этой части. Живя в четырех стенах и выполняя рутинную работу, к интуиции не прибегают, но она очень нужна, скажем, при охоте на носорогов или тигров в Африке. Предчувствие в таком деле часто стоит жизни. Интуицией пользуются изобре­татели и судьи. Там, где бессильны понятия и оценки, мы целиком зависим от дара интуиции.

Добавлю еще, что интуиция есть особый вид восприятия, которое не ограничивается органами чувств, а проходит через сферу бессознательного. Но здесь я вынужден остановиться и сказать: „Как действует эта функция, я не знаю". Я не знаю, что происходит, когда человек знает то, что он определенно знать не может. Я не знаю, как это у него получается, но получается неплохо, и он в состоянии действовать. Так, „вещие" сны, феномен телепатии и прочие подобные вещи - это интуиция. Я наблюдал их и убежден - они существуют. Вы мо­жете видеть их также у первобытных племен. Вы можете видеть их, если внимательны к этим про­цессам, которые как-то работают через подсозна­ние, поскольку чувственное восприятие настолько слабо, что наше сознание не может получить их. Иногда, например в случае cryptomnesia (Дословно - потаенная память, т. е. память, скрытая  от  самого ее  носителя.  (Прим.  перев.).), что-то подкрадывается к вашему сознанию, вы улавливаете намек, но до того, как вы его получите, это всегда что-то бессознательное, будто „свалившее­ся с небес". Немцы называют это Einfall, что оз­начает вещь, пришедшую вам в голову из „ниотку­да". Это похоже на откровение. Действительно, интуиция - природная, естественная функция, со­вершенно нормальная и необходимая вещь, которая компенсирует то, что вы не можете ощутить, по­чувствовать или осмыслить из-за недостатка ре­альности. Видите ли, прошлое уже не реально, а будущее не так реально, как мы думаем. Поэтому мы должны благодарить небеса за такую функцию, которая проливает некоторый свет на окружающие нас вещи. Врачи, часто сталкиваясь с незнакомыми ситуациями, серьезно нуждаются в интуиции. Мно­жество верных диагнозов приходят благодаря этой таинственной функции.

Рис. 1. Функции.

Психологические функции обычно контролиру­ются волей, во всяком случае мы надеемся, что это так, потому что боимся всего, что „само по себе . Когда же функции контролируются, их можно подавлять, отбирать, усиливать, они могут на­правляться волей, умыслом. Однако функции могут действовать   и   непроизвольно - думать,   чувство­вать за вас, так что вы даже не сможете остано­вить их. Или же они функционируют бессознатель­но, вы не догадываетесь об этом, хотя перед вами может предстать результат чувственного процесса, шедшего в подсознании. Возможно, кто-то скажет:

„Просто вы были раздражены, и поэтому отреагиро­вали именно так". Положим, вы настолько бессоз­нательны, что чувствовали именно так; тем не ме­нее это наиболее вероятная реакция. Психологи­ческие функции, как и чувственные, обладают спе­цифической энергией. Вы не можете избавиться от чувств, мыслей. Никто не может сказать: „Я не буду   думать", - несомненно,   он   думать   будет. Нельзя сказать: „Я не буду чувствовать", - люди чувствуют благодаря выражению специфической энергии, заключенной в каждой функции, энергии, которая не может видоизмениться.

Конечно, можно иметь предпочтения. Люди мыслящие предпочитают думать и адаптируются та­ким путем. Другие, у которых развита чувственная функция, - общительны, для них важны моральные критерии, они великолепно режиссируют чувствен­ные ситуации и живут ими. Человек с развитой наблюдательностью будет пользоваться главным об­разом своими ощущениями и т.д. Доминирующая фун­кция определяет в индивиде его собственный пси­хологический тип. Например, если человек пользу­ется в основном своим интеллектом, его можно от­нести к так называемому „безошибочному" типу. Отсюда мы можем проследить местоположение чув­ства в структуре психики: когда мышление - доми­нантная функция, чувство неизменно занимает под­чиненное положение. То же правило применимо к трем другим функциям. Я объясню это с помощью диаграммы.

Расположим функции крестообразно (рис. 1) В центре поместим ЭГО (Е), которое обладает опре­деленной энергией. Эта энергия и есть сила во­ли. В случае мыслительного типа эта сила может быть направлена к мышлению (Т). Тогда мы должны расположить чувства (F) внизу, под Т, поскольку в этом случае F подчиненная функция. Это сле­дует из того, что когда вы думаете, то должны исключить чувства, и наоборот. Когда вы думае­те, оставьте ваши чувства и чувственные оценки. Чувства наиболее разрушительны для ваших мыс­лей. Эти две функции отрицают друг друга. То же происходит с ощущением (S) и интуицией (I). Наблюдая за человеком в режиме ощущения, вы за­метите, что его особенностью является концент­рация взгляда на каком-нибудь предмете, точке. Если же вы проследите за выражением глаз чело­века  интуитивного  типа,  то  поймете - он  не смотрит, он окидывает взглядом предметы в поле своего зрения, выбирая один. Это и есть пред­чувствие. Обладая интуицией, вы обычно не вдае­тесь в детали, стараясь воспринять ситуацию в целом, и тогда, внезапно, нечто вырисовывается из этого целого. Если же ваша основная функция -ощущения, вы будете лишены интуиции, только потому, что нельзя делать „два дела сразу". Это достаточно  сложно,  поскольку  принцип  одной функции исключает действие другой. Именно поэ­тому я и поместил их противоположно друг другу.

Итак, с помощью этой простой диаграммы вы можете прийти к важным выводам, касающимся соз­нания. Например, если вы находите, что мышление сильно дифференцированно, то оказывается, что чувства недифференцированны. Что это значит? Оз­начает ли это, что у таких людей нет чувств? Напротив. Они говорят: „У меня сильные чувства. Я переполнен эмоциями. Я темпераментен". Эти лю­ди во власти своих эмоций, они пойманы эмоциями. Если вы, к примеру, изучаете частную жизнь ин­теллектуала и хотите знать о его поведении дома, спросите об этом его жену - она сможет расска­зать вам презабавные истории!

Чувствующий тип в естественном состоянии никогда не будет утруждать себя мыслью. Мышление возникает как следствие невротизирующего воз­действия; в этом случае оно носит навязчивый ха­рактер. Наш герой остается в норме, но он полон необычайными идеями и убеждениями. Мышление захватило его и подчинило себе, и он не может выпутаться из этого, поскольку его мысли непод­вижны. С другой стороны, интеллектуал, захва­ченный своими чувствами, говорит: „Я просто это чувствую", — чему трудно возразить. Но когда он полностью погружен в свои эмоции, возникает вопрос: „Сможет ли он оттуда выбраться?" Он не сможет до конца оправдать свои чувства, если же это ему удается, он ощутит собственную неполно­ценность.

Подобное происходит с людьми, относящимися к интуитивному типу и типу сенситивному. Интуитив  всегда озабочен сущностью вещей; он об­манывается в своих представлениях о реальности; не использует предоставляемых ему возможностей. Это человек, который возделывает поле и, не дождавшись созревшего урожая, переходит на дру­гое. За ним остается возделанное поле, впере­ди - новые надежды, но из всего этого ничего не выходит. Сенситивный человек всегда остается в данной реальности. Для него истинно то, что ре­ально. Вспомните, что означает реальное для интуитива: это неправда, этого не будет, будет что-то другое. Когда же сенситивный человек не имеет своей реальности - четырех стен, в кото­рых он может жить, он болен. Дайте четыре стены интуитиву, и единственное, что будет за­нимать его, как оттуда выбраться. Для него лю­бая обусловленная ситуация - это тюрьма, из ко­торой необходимо в кратчайший срок выйти навс­тречу новым возможностям.

Эти различия играют неоценимую роль в прак­тической психологии. Не думайте, что я расклады­ваю людей по полочкам, определяя: „Это интуитив, а это мыслительный тип". Меня часто спрашивают:

Не относится ли такой-то к мыслительному ти­пу?" И я отвечаю, что никогда об этом не думал, и на самом деле это так. Не имеет смысла навеши­вать ярлыки, однако когда у вас есть большой эм­пирический материал, необходимы упорядоченные принципы для его классификации. Без преувеличе­ния скажу, что для меня крайне важно привести материал в порядок. Это особенно может приго­диться, когда вы представляете кому-либо смущен­ных, обеспокоенных пациентов, или представляете мужа жене, и наоборот. Всегда полезно иметь та­кие объективные критерии, в противном случае все остается на уровне „он сказал - она сказала".

Как правило, подчиненная функция не обла­дает свойствами сознательной дифференцированной функции. Последняя, как правило, регулируется намерением и волей. Если вы настоящий мысли­тель, вы в состоянии направлять ваше мышление волей, вы можете контролировать ваши мысли, го­воря себе: „Я могу думать иначе, думать обрат­ное". Чувствующий тип никогда не сделает так, поскольку не может отделаться от своих мыслей. Мысли владеют им, прельщают его, и - он боится их. Его чувства архаичны, и он сам, как древний человек, - беспомощная   жертва   своих   эмоций. Именно по этой причине первобытный человек ста­рался не тревожить чувств своих соплеменников -это было опасно. Многие наши обычаи объясняются такой „архаичной учтивостью": не принято, обме­ниваясь рукопожатием, держать другую руку в кармане или за спиной. Вы должны показать, что в ваших руках нет оружия. Восточное приветс­твие, поклон с воздетыми кверху руками, означа­ет то же. Преклоняясь к ногам другого, вы пока­зываете свою полную беззащитность и полную в него веру. Изучая поведенческие символы перво­бытных народов, вы поймете их страх перед соп­леменниками. Также мы боимся своих подчиненных функций. Представьте типичного  интеллектуала, который боится влюбиться. Вам его страх покажется   глупым,   но,   скорее всего,  он   прав.

Рис. 2. Эго.

Где  гаран­тия   того,   что,   влюбившись, он не наделает глупостей. И он наверняка окажется в ловушке, его чувства среагируют именно на архаичный или опасный тип женщин. Именно поэтому интеллектуалы склонны вступать в неравный брак. Они не подозревают о своих архаических чувствах, и их часто ловят квартирные хозяйки или кухарки. Драма скрыта в их чувствах. Они не боятся сражаться интеллек­том, но что касается чувств, их легко победить, обвести вокруг, пальца, и они знают это. Поэтому никогда не „давите" на чувства человека, если он интеллектуал. Он готов к опасности и контролиру­ет ситуацию.

Этот закон применим ко всем другим случа­ям. Подчиненная функция всегда ассоциируется в нас с архаической личностью. В этой функции мы всегда - первобытные люди. В дифференцированных функциях мы цивилизованны, предположительно об­ладаем свободой выбора. Ничего подобного нет в функциях подчиненных. Здесь у нас есть лишь от­крытая рана, или по крайней мере открытая дверь, сквозь которую может проникнуть все. что угодно.

Теперь рассмотрим эндопсихические функции сознания. Функции, о которых я сказал выше, уп­равляют или помогают нашей сознательной ориента­ции во взаимоотношениях с внешней средой; но они не неприменимы в отношении вещей, составляющих нижнюю область ЭГО. ЭГО-это всего лишь кусочек сознания, плавающий по океану темных вещей. Эти темные вещи-суть внутренние вещи. На внутрен­ней стороне находится пласт психических событий, формирующих нечто вроде края, каймы сознания во­круг ЭГО. Проиллюстрируем это на диаграмме. По­ложим АА' порогом сознания, тогда D будет обла­стью сознания, относимой к эндопсихическому миру, а В - миру, управляемому функциями, о которых мы толь­ко что говорили. С другой стороны С находится мир теней. Там ЭГО отчасти темное, мы не можем заглянуть в него, мы загадка самим себе. Мы знаем ЭГО толь­ко в D, но не в С. Поэтому всегда обнаруживаем в себе что-то новое. Мы часто думаем, что открывать дальше уже нечего, но это глубоко не так. Обна­руживая себя в одном, другом, десятом и т. д., мы приобретаем удивительный опыт. Он показывает, что часть нашей личности (неосознанной) находится в стадии становления; мы не закончены, следова­тельно растем и изменяемся. При этом, однако, та, будущая личность, которая возникнет, положим, че­рез год, уже здесь, только пока еще она в тени. ЭГО, таким образом, напоминает движущийся кадр фильма. Будущая личность еще не видна, но движение про­исходит, и в настоящем мы строим будущее бытие. Потенциалии, заложенные в личности, принадлежат темной стороне ЭГО.

Поэтому первая функция эндопсихической сто­роны-память. Функция памяти, или воспроизведе­ния, связывает нас с вещами, ставшими подсозна­тельными - подавленными или отброшенными. То, что мы называем памятью, - это дар репродуциро­вать бессознательные содержания, и это - главная функция; ясно различимая во взаимосвязи между нашим сознанием и содержаниями, которые в дей­ствительности не существуют перед нашим взором.

Следующая эндопсихическая функция несколько сложней для понимания. Здесь нам приходится ны­рять в глубину, так как мы подходим к темной об­ласти. Сначала сформулируем само понятие: субъ­ективные компоненты сознательных функций. Пояс­ню. Когда вы встречаете какого-либо человека, которого до того не встречали, то, естественно, что-то о нем думаете. И не всегда думаете то, что можно было бы сказать ему тотчас же; возмож­но и так, что то, что вы думаете, неправдиво и в действительности не имеет места. Ясно, что нали­цо субъективная реакция. Подобное может происхо­дить с любыми объектами и ситуациями. Любое действие сознательной функции, каков бы объект ни был, всегда сопровождается субъективными ре­акциями, в той или иной степени непозволительны­ми, несправедливыми и неточными. Нечто подобное каждый отмечал в самом себе, и, вероятно, каждый предпочел бы не оказаться субъектом такого пере­живания. Посему человек предпочитает оставлять такие размышления в тени, - это помогает утверж­дать собственную невинность, честность и прямо­ту.

Реакции такого рода я называю субъективны­ми компонентами. Последние являются важной сос­тавляющей во взаимоотношении с внутренней сто­роной ЭГО. И весьма болезненны. Поэтому мы не любим вторгаться в мир Тени. Человек не любит созерцать тень самого себя, поэтому многие люди нашего цивилизованного общества стремятся изба­виться от нее, потерять ее полностью. С потерей тени, как правило, утрачивается тело. Тело -друг сомнительный, так как производит вещи, ко­торые нам не всегда нравятся; существует также ряд вещей, связанных с телом, о которых стре­мятся не упоминать. Само тело является персони­фикацией тени ЭГО. Иногда оно просто сущий ске­лет в шкафу, от которого каждый, естественно, хочет избавиться. Сказанного,  вероятно, доста­точно для пояснения понятия субъективных компо­нентов. Как правило, это некоторая предрасполо­женность действовать определенным образом, и часто такая предопределенность носит недоброже­лательный характер. Из этого определения есть только одно исключение: люди, которые вечно по­падают впросак, постоянно оказываются причиной беспокойства для других, поскольку они живут своей собственной тенью, своей собственной про­тивоположностью. Это те самые люди, которые вечно опаздывают на концерт или на лекцию и, являясь ко всему прочему весьма скромными, не желая тревожить других, прокрадываются в самый конец зала, по дороге роняя стул, и,— о, ужас! – нелепица шума и вынужденного общего внимания.

Теперь мы подходим к третьему эндопсихическому  компоненту - в этом случае уже трудно говорить о функции. О последней еще можно гово­рить в случае памяти, но даже и память лишь до определенной степени послушна воле и контроли­руема. Очень часто она крайне самоуправна и на­поминает капризную лошадь. Бывает, что она просто отказывается работать. В этом смысле субъективные компоненты и реакции еще более не­управляемы.

Но дело обстоит совсем плохо, когда мы имеем дело с эмоциями и аффектами. Тут стано­вится ясно, что они никакие не функции, а прос­то события, потому что в эмоции, как обозначает само   слово   (emotion - англ.   сдвигаться),   вы сдвигаетесь прочь, вы выбрасываетесь, — благопристой­ное эго регрессирует, отходит в сторону и его место зани­мает нечто другое. Мы говорим: „В него вселился бес" или „Он вышел из себя", или „Что им се­годня владеет", так как этим он напоминает че­ловека, который одержим. Первобытный человек не скажет, что он сердит без меры; он говорит, что дух вошел в него и полностью изменил. Нечто по­добное случается с эмоциями. Вас что-то держит, вы больше не вы, и ваш самоконтроль сведен практически к нулю. Это и есть то состояние, когда внутренняя сторона психики человека зав­ладевает им, чему он не в силах помешать. Ко­нечно, он может сжать кулаки и сохранить спо­койствие, но тем не менее в данный момент им владеет тень.

Четвертый, важный эндопсихический фактор я называю инвазией, или вторжением. Здесь теневая сторона, сфера бессознательного имеет полный кон­троль и может даже нарушить условия существования сознания. Сознательный контроль в подобных случа­ях - наименьший. Сюда относятся и те состояния че­ловеческой жизни, которые необязательно называть патологическими, они патологичны лишь в старом смысле этого слова, когда патология означала науку страстей. Любой может лишиться сознания более или менее „нормальным" образом. Подобные вещи считаются совершенно естественными среди первобытных народов. Они, к примеру, говорят о дьяволе или духе, вошедшем в человека, или о его душе, покинувшей тело - одной из его разных душ -часто насчитывающихся до шести. Когда душа по­кидает человека, он оказывается в неустойчивом состоянии, поскольку лишается себя и вынужден страдать от утраты. Подобное можно часто наблю­дать и у пациентов-невротиков. Время от вре­мени они вдруг теряют энергию, теряют себя. Этот феномен сам по себе не патологичен, но если та­кие явления становятся привычными, мы вправе го­ворить о неврозе. Подобные вещи ведут к невро­зам, однако у нормальных людей также бывают такие исключительные состояния. Иметь непреодолимые эмоции само по себе не патология, просто это нежелательно. Пограничные явления не пато­логичны, но могут привести к неврозу.            


ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

Вчера мы рассмотрели функции сознания. Се­годня я хочу закончить с проблемой структуры психики. Обсуждение человеческого разума, це­лостной психической сферы будет неполным, если мы не включим сюда существование бессознательным процессов. Вчера я уже говорил о том, что мы не можем иметь непосредственный контакт с бессознательными процессами, так как они для нас непос­тижимы. Бессознательное дает о себе знать только в своих продуктах, и нам остается только посту­лировать его как таковое на основании специфич­ности этих продуктов; утверждать, что существует нечто, состоящее у истоков их возникновения. Мы называем эту темную сферу бессознательным психи­ческим.

Эктопсихические содержания сознания вытека­ют прежде всего из окружающей среды посредством чувственных данных. Существуют и другие источ­ники, такие как память и процессы суждения, иначе-субъективные компоненты. Последние от­носятся к эндопсихической сфере. Третьим источ­ником осознанных содержаний является темная сфера разума - бессознательное. Мы приближаемся к ней благодаря свойствам эндопсихических функ­ций, которые не контролируются волей. Эти функ­ции - как раз то самое средство, благодаря ко­торому бессознательное содержание достигает по­верхности сознания.

Бессознательные  процессы  не фиксируются прямым наблюдением, но их продукты, переходящие через порог сознания, могут быть разделены на два класса. Первый содержит познаваемый материал сугубо личностного происхождения; эти программы являются индивидуальными приобретениями или ре­зультатами инстинктивных процессов, формирующих личность как целое. Далее следуют забытые или подавленные содержания и творческие процессы. Относительно их ничего особенного сказать нель­зя. У некоторых людей подобные процессы могут протекать осознанно. Есть люди, сознающие нечто, не осознаваемое другими. Этот класс содержаний я называю подсознательным разумом или личностным бессознательным, потому что, насколько можно су­дить оно всецело состоит из личностных элемен­тов – элементов, составляющих человеческую лич­ность как целое.

Есть и другой класс содержаний психики с очевидностью неизвестного происхождения; все со­бытия из этого класса не имеют своего источника в отдельном индувидууме. Данные содержания имеют характерную особенность - они мифологичны по су­ти. Специфика здесь выражается в том, что содер­жания эти принадлежат как бы типу. не воплощаю­щему свойства отдельного разума или психического бытия человека, но, скорее, типу, несущему в се­бе свойства всего человечества, как некоего об­щего целого. Когда я впервые столкнулся с подоб­ными явлениями, то был несколько удивлен и, убедившись, что наследственными факторами их не объяснишь, решил, что разгадка кроется в расовых признаках. Чтобы решить вопрос, я отправился в Соединенные Штаты и исследовал сны чистокровных негров, после чего, к великой радости, убедился, что искомые признаки ничего общего с так назы­ваемым кровным или расовым наследованием не име­ют, как не имеют и личностного индивидуального происхождения. Они принадлежат человечеству в целом и, таким образом, являются коллективными по природе.

Эти коллективные паттерны, или типы, или образцы, я назвал архетипами, используя выраже­ние Бл. Августина. Архетип означает типос (пе­чать-imprint-отпечаток),   определенное   образо­вание архаического характера, включающее равно как по форме, так и по содержанию мифологические моти­вы. В чистом виде мифологические мотивы появля­ются в сказках, мифах, легендах и фольклоре. Не­которые из них хорошо известны: фигура Героя, Освободителя, Дракона (всегда связанного с Геро­ем, который должен победить его). Китом или Чу­довищем, которые проглатывают героя. Мифологи­ческие мотивы выражают психологический механизм интроверсии сознательного разума в глубинные пласты бессознательной психики. Из этих пластов актуализируется содержание безличностного, мифологического   характера,  другими словами, архетипы, и поэтому я называю их безличностными или коллективным      бессознательным.

Рис. 3. Диск солнца.

Я глубоко понимаю, что даю здесь лишь сла­бый эскиз понятия о коллективном бессознательном, требующим отдельного рассмотрения, но хочу привести пример, иллюстрирующий символическую основу явления и технику вычленения специфики коллективного  бессознательного  от  личностного. Когда я поехал в Америку исследовать бессозна­тельные явления у негров, я считал, что все кол­лективные паттерны наследуются расовыми признака­ми либо являются „априорными категориями вообра­жения", как их совершенно независимо от меня назвали французы Губерт и Маусс. Один негр рас­сказал мне сон, в котором появилась фигура чело­века, распятого на колесе. Нет смысла описывать весь сон, так как он не имеет отношения к разби­раемой проблеме. Разумеется, он содержал лич­ностный смысл, равно как и намеки на безличност­ные идеи, но нас здесь интересует только мотив. Негр был с юга, необразованный, с низким интел­лектом. Наиболее вероятным было предположить, что исходя из христианской основы, привитой нег­рам, он должен был увидеть человека, распятого на кресте. Крест - символ личностного постиже­ния. Но маловероятно предположить, что во сне он мог увидеть человека, распятого на колесе. По­добный образ весьма необычен. Конечно, я не могу доказать, что по „счастливой" случайности, он не увидел нечто подобное на картине или не услышал от кого-либо, но если ничего такого у него не было, то мы имеем дело с архетипическим образом, потому что распятие на колесе - мифологический мотив. Это древнее солнечное колесо, и распятие означает жертву богу-солнцу, чтобы умилостивить его, так как и человеческие жертвы и жертвы жи­вотных издавна приносились в целях повышения плодородия   земли,  т.  е.  солнце-колесо – очень архаичная идея, древнейшая из существовавших когда-либо у религиозных людей. Ее следы можно обнаружить в мезолите и палеолите, в чем убеж­дают родезийские скульптуры.  Как  показывает современная наука, изобретение колеса относится к бронзовому веку; в палеолите колеса как тако­вого еще не существовало (оно не было изобрете­но).   Родезийское   колесо-солнце   по   возрасту сродни самым ранним наскальным изображениям жи­вотных, и поэтому является первым изображением, вероятно,   архетипического   образа-солнца.   Но этот образ не является натуралистическим изоб­ражением, так как он всегда разделен на четыре или восемь частей (рис. 3). Этот образ, разде­ленный круг, является символом, который можно обнаружить на протяжении всей истории челове­чества, а также и в снах наших современников. Можно предположить, что изобретение колеса на­чалось с этого образа. Многие изобретения воз­никли из мифологических предчувствий и перво­бытных образов. К примеру, искусство алхимии -мать современной химии. Наш сознательный науч­ный разум начался в колыбели бессознательного ума. Человек на колесе в сновидении негра явля­ется повторением греческого мифологического мо­тива Иксиона, который за свою обиду на людей и богов был привязан Зевсом к бесконечно вращаю­щемуся колесу. Я привожу этот пример мифологи­ческого мотива во сне лишь для того, чтобы про­иллюстрировать идею коллективного бессознатель­ного. Один пример, разумеется, еще не доказа­тельство. Но в данном случае нельзя предпола­гать, что негр изучал греческую мифологию, и исключается возможность того, что он мог видеть какие-либо изображения греческих мифологических фигур. Тем более, что изображения Иксиона край­не редки. Я мог бы предоставить вам убедитель­ные и подробные доказательства существования этих мифологических структур в бессознательном разуме. Но за недостатком времени я сначала раскрою вам значение сновидений и снов-сериа­лов, а затем предоставлю все исторические па­раллели, символизм идей и образов которых редко знаком даже специалистам. Мне пришлось работать годы, собирая материал. Когда мы займемся тех­никой анализа сновидений, я более подробно ос­тановлюсь на разборе мифологического материала, а сейчас лишь хочу предварительно заметить, что в слое бессознательного содержатся мифологичес­кие паттерны и что бессознательное формирует содержания, которые невозможно предписать инди­виду и которые, более того, могут оказаться в крайнем противоречии с личностной психологией сновидца. Поразительными порой оказываются и детские сновидения, символика которых подчас поражает глубиной мысли, настолько, что неволь­но воскликнешь сам себе: „Да как это возможно, чтобы ребенок мог такое увидеть во сне?".

В действительности все достаточно просто. Наш разум имеет свою историю, подобно тому, как ее имеет наше тело. Возможно, кому-то и покажет­ся удивительным, что человек имеет аппендикс. А знает ли он, что должен его иметь? Он просто рождается с ним, и все. Миллионы людей не знают, что имеют зобную железу, однако они ее имеют. Так и наш бессознательный разум, подобно телу, является хранилищем реликтов и воспоминаний о прошлом. Исследование структуры коллективного бессознательного может привести к таким открыти­ям, какие делаются и в сравнительной астрономии. Не следует думать, что здесь прячется что-то мистическое. Хотя стоит мне заговорить о коллек­тивном бессознательном, как меня сразу же стара­ются обвинить в обскурантизме. А речь идет всего лишь о новой области науки, и допущение сущест­вования коллективных бессознательных процессов граничит с тривиальным здравым смыслом. Возьмем ребенка: он не рождается с готовым сознанием, но его разум не есть табула раса (tabula rasa) (чистая доска - лат.). У младенца наличествует определенный мозг, и мозг английского ребенка будет действовать не так, как у австралийца, но в контексте жизненных пу­тей современного гражданина Англии. Сам мозг рождается с определенной структурой, работает современным образом, но этот же самый мозг име­ет и свою историю. Он складывается в течение миллионов лет и содержит в себе историю, ре­зультатом которой является. Естественно, что он функционирует со следами этой истории, в точ­ности подобным телу, и если поискать в основах мозговой структуры, то можно обнаружить там следы архаического разума.

Идея коллективного бессознательного дейст­вительно очень проста. Если бы это было не так, можно было бы говорить о чуде. Но я вовсе не торгую чудесами, а исхожу из опыта. С моим опы­том вы бы пришли к таким же выводам по поводу этих архаических мотивов. Случайно „вступив" в мифологию, я всего-навсего прочел больше книг, нежели, возможно, вы.

Так вот, однажды, когда я работал в клини­ке, случился пациент с диагнозом шизофрении и весьма своеобразными видениями. Он рассказал мне об этих видениях и предлагал при этом „взглянуть тоже". Чуть позже я натолкнулся на книгу одного исследователя из Германии (Albrecht Dieterich, „Eine   Mithras-liturgie"),   опубликовавшего   главу о магическом папирусе. Я прочел ее с большим ин­тересом и на седьмой странице обнаружил видение моего лунатика „слово в слово". Это меня потряс­ло. Как могло оказаться, чтобы мой клиент мог увидеть подобное? И это был не просто один об­раз, но серия, и в книге буквально все повторя­лось. Данный случай я опубликовал в „Символах трансформации".

Наиболее глубоко лежащий слой, в который мы можем проникнуть в исследовании бессознательного, - это то место, где человек уже не является отчетливо выраженной индивидуальностью, но где его разум смешивается и расширяется до сферы об­щечеловеческого   разума,   не   сознательного,   а бессознательного, в котором мы все одни и те же. Подобно анатомической схожести тел, имеющих два глаза, два уха, одно сердце и т. д., с несущест­венными индивидуальными различиями, разумы также схожи в своей основе. Это легко понять, изучая психологию первобытных людей. Наиболее ярким фактом в мышлении первобытных является отсутствие различия между индивидуумами, совпа­дение субъекта с объектом, как определил Леви-Брюль, мистическое   участие   (participation mystique). Первобытное мышление выражает ос­новную структуру нашего разума, тот психологи­ческий пласт, который в нас составляет коллек­тивное бессознательное, тот низлежащий уровень, который одинаков  у  всех.  Поскольку  базовая структура мозга и разума одна и та же у всех, то функционирование на этом уровне не несет в себе каких-либо различий. И здесь мы не осозна­ем происходящее с вами или со мной. На низлежащем коллективном уровне царит целостность, и никакой анализ здесь невозможен.

Рис.  4.  Структура  психического  бытия  человека

Если же вы на­чинаете думать о сопричастности, как о факте означающем, что в своей основе мы идентичны Друг другу во всех своих проявлениях, то неиз­бежно приходите к весьма специфическим теорети­ческим выводам. Дальнейшие рассуждения на этот счет нежелательны и даже таят в себе опасность. Но некоторые из этих выводов вы должны исполь­зовать на практике, поскольку они помогают в объяснении множества вещей, составляющих жизнь человека.

Я хочу подытожить сказанное, используя ди­аграмму (рис. 4).

На первый взгляд изображенное здесь может показаться сложным, но, в сущности, все выгля­дит достаточно просто. Представьте, что наша ментальная сфера выглядит наподобие светящегося глобуса. Поверхность, из которой выходит свет является доминирующей функцией личности. Если вы человек, адаптирующийся в окружающем мире, главным образом, с помощью мышления, то ваша поверхность и будет поверхностью мыслящего че­ловека. Ведь вы осваиваете мир вещей и событий путем мышления, и, следовательно, то, что вы пои этом демонстрируете, и есть ваше мышление. Если же вы принадлежите к другому типу, то на­лицо будет проявление другой функции.

На диаграмме в качестве периферической функ­ции выступает ощущение. С его помощью человек получает информацию о внешнем мире. Второй круг -мышление: на основании информации, полученной от органов чувств, человек дает предмету имя. Затем идет чувство, которое будет сопутствовать его наблюдениям. И, в конце концов, человек осо­знает, откуда берутся те или иные явления и что может произойти с ними в дальнейшем. Это интуи­ция, с помощью которой мы „видим в темной комна­те". Эти четыре функции формируют эктопсихическую систему.

Следующая сфера в диаграмме представляет сознательный ЭГО-комплекс, к которому обращены функции. Начнем по порядку: память, функция, контролируемая волей и находящаяся под контролем ЭГО-комплекса. Субъективные компоненты функций могут быть подавлены или усилены силой воли. Эти компоненты не так контролируемы, как память, хо­тя и она, как вы знаете, несколько ненадежна. Теперь мы переходим к аффектам и инвазиям, кото­рые контролируются одной только силой. Единст­венно, что вы можете сделать, это пресечь их. Сожмите кулаки, чтобы не взорваться, ведь они могут оказаться сильнее вашего ЭГО-комплекса.

Разумеется, никакая психическая система не может быть отражена в такой грубой диаграмме. Это, скорее, шкала оценок, показывающая, как энергия или интенсивность ЭГО-комплекса, манифес­тирующая себя в волевом усилии, уменьшается по мере приближения к темной сфере — бессознатель­ному. Прежде всего мы вступаем в личностное под­сознание, некий порог в сфере бессознательного. Это часть психики, содержащая те элементы, кото­рые могут быть осознанными. Многие вещи именуются бессознательными, но это относительно. Есть лю­ди, для которых осознанно практически все, что может осознать человек. Конечно, в нашем цивили­зованном мире есть много неосознанных вещей, хо­тя индусы, китайцы, к примеру, осознают то, к чему наши психоаналитики идут долгим, сложным путем. Более того, живущий в естественных, при­родных условиях человек удивительным образом осознает то, о чем городской житель просто не догадывается, а если и вспоминает, то лишь под влиянием психоанализа. Я обнаружил это еще в школе. Я жил в деревне, среди крестьян, и знал то, чего не знали другие мальчишки в городе. Просто мне представился случай и это во многом помогло мне. Анализируя сны или симптомы фанта­зии невротиков или обычных людей, вы проникаете в сферу бессознательного, вы переступаете этот искусственный порог.

Весьма примечательно то, что человек может развить свое сознание до такой степени, что мо­жет сказать: Ничто человеческое мне не чуждо. (Nihil humanum a me alienum puto).

В конце концов мы подходим к ядру, которое вообще не может быть осознано - сфере архетипического разума. Его возможные содержания появля­ются в форме образов, которые могут быть понятны только в сравнении с их историческими параллеля­ми. Если вы не распознаете определенный матери­ал как исторический и не проведете параллели, то не сможете собрать все содержания в сознании, и последние останутся проецированными (о проецировании см. Лекцию пятую.- Прим. перев.). Со­держания коллективного бессознательного не конт­ролируются волей и ведут себя так, словно никог­да в нас и не существовали - их можно обнаружить у окружающих, но только не в самом себе. К при­меру, плохие абиссинцы нападают на итальянцев; или, как в известном рассказе Анатоля Франса: два крестьянина живут в постоянной вражде. И когда у одного из них спрашивают, почему он так ненави­дит своего соседа, он отвечает: „Но ведь он на другом берегу реки!"

Как правило, когда коллективное бессозна­тельное констеллируется в больших социальных группах, то результатом становится публичное по­мешательство, ментальная эпидемия, которая может привести к революции или войне и т. п. Подобные движения очень заразительны - заражение происхо­дит потому, что во время активизации коллектив­ного бессознательного человек перестает быть са­мим собой. Он не просто участвует в движении, он и есть само движение.

Вы человек, и где бы вы ни жили, вы можете защитить себя реально только путем ограничения сознания, опустошая себя, насколько это возмож­но. Вы всего лишь пылинка, крупица сознания, брошенная в океан жизни, существующий сам по себе. Но если вы не растворитесь и останетесь сами собой, то тут же заметите, что окружающая атмосфера поглощается вами. И вам не удастся избежать этого, потому что кем бы вы ни были -негром, китайцем, - все едино, ибо прежде всего вы - человек.   В   коллективном   бессознательном все люди имеют похожие архетипы, независимо от цвета кожи. Различные уровни мышления отличают лишь истории рас.

Изучая северных американцев, я сделал ин­тересные открытия: американец по причине того, что живет на земле аборигенов, несет в себе краснокожего   индейца.   Краснокожий,   которого американец, возможно, никогда не видел, или негр, несмотря на всевозможные „только для бе­лых", прочно вошли в американца и сделали его принадлежащим отчасти к нации „разноцветных". Эти вещи всецело бессознательны, и говорить о них следует лишь с просвещенными людьми. Нелег­ко, скажем, обсуждать с французом или немцем причины их взаимного недопонимания.

Не так давно я провел приятный вечер в об­ществе весьма образованных людей. Мы говорили о национальных различиях. „Вы цените ясность ро­манского   сознания, - сказал   я, - поскольку   про­игрываете ему. Романское мышление в свою очередь уступает в сравнении с немецким". Все насторожи­лись. Я продолжил: „Зато ваши чувства непревзой­денны, вдобавок абсолютно дифференцированны. Ва­ше искусство может быть гротескным, циничным и тут же сентиментальным: мать теряет свое дитя, последняя любовь или что-то патриотическое - и тут же слезы на ваших глазах. Вы едите сладкое и соленое одновременно. Немец же целый вечер пред­почитает сладкое. Француз при встрече обязатель­но скажет, что ему приятно познакомиться, даже если он готов послать вас к черту. Немец же этим, ничего не значащим приветствиям поверит. Прислав вам из магазина пару подтяжек, помимо обычной платы он будет ждать вашей любви".

 Для немцев вообще характерна подчиненность и недифференцированность чувственной функции. Если вы скажете об этом немцу, он оскорбится. Я бы тоже обиделся. Немец очень привязан к тому, что называется Gemutlichkeit, в переводе „уют". Комната, полная табачного дыма, где царит любовь и взаимопонимание,-это уютно и никто не вправе этот уют нарушить. Все было бы понятно, но необ­ходимо сделать одно замечание: это и есть та са­мая „ясность" подчиненного немецкого чувства. С другой стороны - француз,  для  которого всякое парадоксальное высказывание  обидно, поскольку неясно, и англичанин, который считает, что луч­шие мысли всегда не совсем понятны. Я согласен с этим, то же самое происходит и с чувствами, мыс­лями. Правдивые чувства, в которых вы слегка сомневаетесь, принесут вам только наслаждение. Мысль, в которой нет мягких противоречий, не убедительна.

Теперь займемся вопросом: как достичь тем­ной сферы человека? Я уже говорил вам, что это можно сделать с помощью трех методов анализа-текста словесных ассоциаций, анализом сновиде­нии и методом активного воображения. Начнем с теста словесных ассоциаций. Многим он может по­казаться старомодным, но я часто им пользуюсь, даже в криминальных случаях.

Эксперимент прост: я читаю перечень из ста хорошо знакомых слов, а тестируемый человек должен как можно быстрее отреагировать на каж­дое произнесенное мной слово другим словом, своим. Объясните пациенту, что от него требует­ся произнести первое, пришедшее ему в голову слово. Фиксируйте время каждой реакции с по­мощью секундомера. Эксперимент после первого чтения повторяется снова. Вы повторяете сло­ва-стимулы и испытуемый должен воспроизвести свои предыдущие ответы. В некоторых случаях его память дает „осечку" и воспроизведение оказыва­ется с другим значением, либо вовсе затруднен­ным. Подобные сбои очень важны для исследовате­ля.

Исходная идея теста была утопична - мен­тальные ассоциации. Тест оказался слишком при­митивен для этого. Но именно ошибки, допущенные тестируемым, помогут вам кое-что узнать. Вы произносите элементарное слово, знакомое даже ребенку, а высокообразованный человек не может вам ответить.

Рис. 5. Ассоциативный тест. Высота столбиков показывает среднее время реакции.

Слова-стимулы: 7 - нож, 13 - копье, 1б-бить, 18 - остроконечный, 19  - бутылка.

Почему? Просто это слово натолк­нулось на то, что я называю комплексом. Комп­лекс-скопление  психических  характеристик,  от­меченных специфическим, возможно болезненным, чувством. Комплекс - это то, что обычно тща­тельно скрывают. И тут словно острая молния пронзает толстый слой персоны и попадает в тем­ный пласт сознания. Человек с комплексом денег, например, запнется на словах покупать", „день­ги", „платить".

Мы столкнулись более чем с двенадцатью различными типами нарушений реакции. Продление времени реакции наиболее важно. Чтобы выяснить это, необходимо рассчитать среднее время реак­ции тестируемого. Нарушения могут быть иного характера: реакция более чем одним словом; ре­акция не словесная, а выраженная мимикой, это может быть смех, движения тела, покашливание, заикание и т. д.; ассоциация может не соответс­твовать реальному значению стимулирующего сло­ва; использование одних и тех же слов; исполь­зование иностранного языка; неправильное восп­роизведение, когда память не срабатывает в пов­торном эксперименте, а также полное отсутствие реакции.

Эти реакции не контролируются волей, и по­этому всегда истинны. Результаты теста можно четко проиллюстрировать диаграммой (рис. 5). Высота колонок отражает время реакции на каждое слово. Штриховая горизонтальная линия показыва­ет среднее время реакции. Белые колонки обозна­чают реакции без нарушений, а заштрихованные - нарушенные реакции, время которых превышает среднее. В реакциях 7-10 мы наблюдаем целую се­рию нарушений. Реакция 13 изолирована, но вслед за ней идет еще одна серия нарушений (16-20).

Необходимо отметить, что сам пациент не замечает в своих реакциях отклонений. Наиболее сильное нарушение мы наблюдаем в реакциях 18 и 19. В этом частном случае мы имеем дело с так называемой интенсификацией чувствительности че­рез бессознательные эмоции: когда критическое слово вызвало стойкую реакцию, а следующее ока­залось созвучно первому, можно ожидать большего эффекта, чем от серии обычных ассоциаций. Это называется эффектом усиления чувствительности.

Его применение в криминальных случаях может оказаться полезным. Для усиления эффекта крити­ческих слов-стимулов необходимо расположить их в определенной последовательности, чтобы они могли вызвать стойкую реакцию. Если тестируемый подо­зревается в совершении преступления, для него критическими будут слова-стимулы, имеющие пря­мой намек на преступление.

Тест, изображенный на рис. 5, был проведен со здоровым мужчиной тридцати пяти лет. Замечу, что я провел немало экспериментов с обычными людьми до того, как научился делать выводы из патологического материала. Если вы хотите знать, что беспокоило этого человека, взгляните на сло­ва, вызывавшие нарушения. Свяжите их, и у вас получится неплохая история.

Итак, это был „нож", который вызвал четыре нарушенные реакции. Следующими словами-раздражителями были „копье", „ударить", „острый". „бутылка". Мне было вполне достаточно небольшой серии из пятидесяти слов, чтобы сказать: „Я не думал, что с вами могла случиться такая бела. Помните, вы были пьяны и ножом убили челове­ка...". Потрясенный, он во всем мне признался. Этот человек был из респектабельной семьи. Бу­дучи заграницей, он попал в пьяную ссору, в ко­торой ножом убил человека. Он просидел год в тюрьме, но скрывал это, ибо не хотел осложнять себе жизнь.

Рис. 6. Ассоциативный тест.

Я приведу другой пример. Много лет назад, когда я был еще молодым доктором, пожилой про­фессор криминологии спросил меня об эксперимен­те, выразив свое недоверие. Я предложил ему по­пробовать тест на себе. Он согласился, однако после десяти слов устал, и мне пришлось доволь­ствоваться ими. Я сказал ему, что совсем недавно его беспокоили денежные дела, что он боится уме­реть от сердечного приступа. Возможно, он учился во Франции, там у него было любовное приключение. И, как это часто бывает, когда человеку приходят в голову мысли о смерти, память прино­сит светлые воспоминания из далекого прошлого. Как я мог это знать? Это мог понять даже ребе­нок!

У   человека  семидесяти   двух   лет  слово ..сердце" ассоциировалось с „болью", „смерть" с „умирать"; естественная реакция, вызванная бо­язнью смерти. На слово „деньги" он отреагировал обычно - слишком мало". Следующие ассоциации поразили меня: на „плата" он, после некоторого раздумья, ответил „La Semeuse". Это известное. изображение на французской монете. Мы говорили по-немецки, почему же он употребил французское „La Semeuse"? Пришла очередь слову „поцелуй", была долгая реакция и ответ - "красивый". Те­перь я мог представить события связно. Он ни за что бы не использовал французский, если бы это не было связано с определенными ощущениями. Ка­кими? Неприятности с французским франком? Нет, в те дни о девальвации франка не было и речи. Я сомневался-любовь  или  деньги,-что  послужит ключом к разгадке, но реакция „поцелуй" - "кра­сивый" убедила меня в том, что причина - лю­бовь. Он был не из тех, кто ездит во Францию в зрелые годы. Он был в Париже студентом-юристом, учился, возможно в Сорбонне. Теперь я мог с легкостью „соорудить" историю.

Бывают случаи, когда вы сталкиваетесь с настоящей трагедией.  На  рис. 6 представлен тест, проведенный с женщиной тридцати пяти лет. Она лежала в клинике с диагнозом „шизофрения депрессивного характера". Прогноз был удручающ. Она была моей подопечной, но я был не совсем согласен с таким диагнозом. Уже тогда у меня была своя точка зрения по поводу шизофрении: я думал, что все мы в какой-то мере сумасшедшие. Я сделал анамнез, но не обнаружил ничего, что могло бы пролить свет на ее болезнь. Тогда я применил тест на ассоциации и сделал с его по­мощью немаловажные открытия. Первое нарушение было вызвано словом „ангел", а полное отсутс­твие реакции повлекло за собой слово „упорный". У пациентки наблюдалось нарушение реакции на слова   „зло",   „богатый",    „деньги",   „глупый", „дорогой" и „женитьба". Эта женщина была заму­жем за преуспевающим и, по-видимому, довольным жизнью человеком. Я беседовал с ее мужем, и он лишь подтвердил ее слова о том, что депрессия началась спустя два месяца после смерти ее старшей четырехлетней дочери. Тест запутал меня окончательно, я не мог свести воедино и объяс­нить реакции моей пациентки. Вы тоже могли по­пасть в такую ситуацию, особенно если вы не так часто сталкивались с такого рода заболеваниями. Начните со слов, которые не отражают суть ваше­го теста. Если же вы сразу попросите охаракте­ризовать наиболее сильные раздражители, вы мо­жете получить ложный ответ. Поэтому начните с невинных" слов, и я обещаю вам честный ответ.

Я начал с того, что спросил у пациентки, значит ли для нее что-нибудь слово „ангел". Заплакав, она сказала, что это ребенок, которо­го она потеряла. Значение слова „упорный" паци­ентка отрицала, сказав, что оно для нее ничего не значит. Мне трудно было объяснить это. Затем последовала  серьезная  негативная  реакция  на „зло". Она просто отказалась отвечать. Я не мог вытянуть из нее ни слова. „Голубой" ассоцииро­валось у нее с глазами умершего ребенка: „Они были удивительно голубые, когда она родилась, но это не были глаза моего мужа..." В результа­те выяснилось, что глаза у девочки были похожи на глаза бывшего возлюбленного ее матери. Мне удалось расположить пациентку к рассказу.

В небольшом городе, где она росла, жил бо­гатый молодой человек. Она была из обеспеченной, но не именитой семьи. Он - богатый аристократ. Герой, о котором мечтала каждая девочка в том маленьком городке. Она была хорошенькой, верила в себя и надеялась. Но родители сказали, что он богат, и вовсе не думает о ней. А вот мистер та­кой-то, милый человек, и почему бы ей не выйти за него замуж... Она вышла замуж и даже была счастлива первые пять лет своего супружества, до тех пор, пока ее не навестил старый друг дет­ства. В отсутствие мужа он сказал ей, что она причинила боль одному джентльмену (имелся в виду Герой), что он был влюблен в нее, а ее брак был для него ударом. Это известие словно током пронзило нашу пациентку, но она сумела взять себя в руки. Через две недели она купала своих детей - мальчика двух и девочку четырех лет. Вода - это было не в Швейцарии - вызывала неко­торые подозрения, как оказалось, она на самом деле была заражена тифозной палочкой. Мать за­метила, что девочка тянет в рот губку для мытья, но не остановила ее. А когда мальчик попросил пить, она дала ему эту воду. В результате девочка заболела тифом и умерла, мальчика спасли. Получилось то, чего она втайне хотела, -или   дьявол   в  ней   хотел,-возможность  рас­торгнуть брак, с тем чтобы выйти замуж за дру­гого. Получилось, что она совершила убийство. Сама она этого не знала: она излагала только факты, но выводы не делала. Но именно она была в ответе за смерть ребенка, поскольку знала, что опасность заражения была. Предо мной встал воп­рос: сказать ей о том, что она убийца, или сле­дует промолчать? Поясню, криминал ей не грозил, но „известие" могло бы ухудшить ее состояние. Учитывая неблагоприятный прогноз, я решил ис­пользовать шанс: если она осознает свой посту­пок, возможно выздоровление. Я собрался с духом и сказал: „Вы убили своего ребенка". Это был взрыв эмоций, они затмили все, но потом она пришла в себя. Через три недели мы ее выписали. Я наблюдал за ней в течение пятнадцати лет -рецидива не было. Депрессия психологически со­ответствовала ее случаю: она - убийца, и должна понести наказание. Но вместо тюрьмы она оказа­лась в психиатрической лечебнице. Возложив тя­гостную ношу на ее сознание, я фактически спас ее от кары безумия. Признание греха дает силы жить дальше, в противном случае человек обрека­ет себя на неизбежные страдания.

ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ

Рассмотрим теперь вкратце вопрос о комп­лексах. Комплекс является агломерацией ассоциа­ций, нечто вроде слепка более или менее сложной психологической   породы - иногда   травматическо­го, иногда просто болезненного аффектированного характера. Аффектированными чувствами достаточ­но трудно управлять. Я, например, нерешительно приступаю к важному для меня делу. Вы заметили, наверное, задавая мне непростые вопросы, что я не могу ответить на них мгновенно. Время моей реакции продолжительно именно потому, что воп­рос серьезен. Я начинаю заикаться, и память не подносит мне необходимого материала. Подобные нарушения - тоже комплекс, несмотря на то что лично я таким комплексом не страдаю. Такие си­туации связаны с физиологическими реакциями: сердечной деятельностью, давлением крови, дыха­нием, состоянием желудочного тракта, раздражи­мостью кожи. Комплекс, что называется, „сидит" в теле, делает его неуправляемым. Имея свои пути" в теле человека, задевая его нервную систему, комплекс вызывает трудноустранимую ре­акцию. То, что имеет небольшую эмоциональную значимость и невысокий тонус, с легкостью может быть устранено, поскольку не имеет своих путей в организме. Такие комплексы не так „прилипчи­вы".

Важным моментом здесь является тот факт, что комплекс с присущей ему энергией имеет тен­денцию образовывать как бы отдельную маленькую личность. У него есть некое исходное тело и оп­ределенное  количество собственной  физиологии. Он может расстроить желудок, нарушить дыхание, изменить сердечный тонус, - словом, ведет себя как парциальная личность. К примеру, когда вы хотите сказать или сделать что-то и, к нес­частью, комплекс вмешивается в это намерение, то вы говорите или делаете совсем не то, что намеревались. Подобные свойства просто вынужда­ют нас говорить о наличии определенной силы во­ли комплекса. Когда мы говорим о силе воли, правомочен вопрос об ЭГО. Наш собственный ЭГО-комплекс — это   агломерация   высокочувстви­тельных компонентов, которыми ЭГО управляет. Поэтому нет  принципиальной  разницы  между ЭГО-комплексом и другими комплексами. У ши­зофреника комплекс эмансипируется из-под созна­тельного контроля до такой степени, что стано­вится видимым и слышимым. Эта персонификация комплексов сама по себе еще не обязательное па­тологическое условие. В снах, например, наши комплексы появляются в персонифицированном ви­де. Можно натренировать себя до такой степени, что они приобретут внешнюю форму и в бодрствую­щем состоянии. В цикле тренировок йоги есть раздел, посвященный подобным персонификациям. В психологии бессознательного есть типичные фигу­ры, имеющие свою собственную определенную жизнь. К примеру, анима и анимус.

В основе объяснительной части лежит факт безусловной иллюзии того, что понимается под единством сознания. Здесь желаемое принимается за действительное. Нам хотелось бы думать, что мы есть нечто единое, одно, но это далеко не так. В действительности мы не хозяева в собс­твенном доме. Комплексы являются автономными группами ассоциаций, имеющими тенденцию жить своей собственной жизнью отдельно от наших наме­рений. И личностное бессознательное, равно как и коллективное,   состоит   из   неопределенного   (в смысле неизвестного) числа комплексов или фраг­ментарных личностей.

В этой мысли содержится многое. Возьмем, например, любого поэта или драматурга. Послед­ний обладает способностью драматизировать и персонифицировать свои ментальные содержания. Когда он создает персонаж, на сцене или в поэ­тическом произведении (драма, новелла), то ду­мает, что этот персонаж - просто продукт его воображения. На самом же деле персонаж в неко­тором смысле сделал сам себя. Автор будет отри­цать, что эти персонажи имеют психологическое значение,  но  фактически,  как  нам  известно, они таки их имеют. Поэтому можно „прочесть" ав­торский разум, когда изучаешь персонажи, кото­рые он творит. Комплексы, следовательно, час­тичные или фрагментарные личности. Когда мы го­ворим об ЭГО-комплексе, то, естественно, пред­полагаем, что последний обладает сознанием, так как взаимосвязь различных содержаний с центром, иными словами с ЭГО, и называется сознанием. Но мы также обладаем сгруппированными содержаниями относительно своего центра, некими ядрами, в других комплексах. Поэтому позволительно спро­сить: обладают ли комплексы своим собственным сознанием?.  Я считаю, что да, и настаиваю на этом здесь (на существовании отдельной точки сознания внутри комплексов) только потому, что комплексы играют большую роль в анализе снови­дений. Вы помните диаграмму, демонстрирующую различные сферы сознания и темный центр бессоз­нательного посередине. Чем ближе вы приближае­тесь к центру, тем больше вы имеете дело с тем, что Жане (Janet) называет понижением ментально­го уровня: сознательная автономия начинает ис­чезать, и вы все больше и больше оказываетесь в плену бессознательных содержаний. Сознательная автономия теряет свое напряжение и энергию, и эта энергия вновь возникает в возрастающей ак­тивности бессознательных содержаний. Этот про­цесс в своей крайней форме можно наблюдать при внимательном изучении случаев безумия. Обворо­жительность бессознательных содержаний посте­пенно нарастает, и контроль сознания пропорцио­нально падает до тех пор, пока в конце концов пациент полностью не погружается в бессозна­тельное и не становится жертвой. Теперь он жертва полной автономной активности, которая имеет своим началом не ЭГО, а темную сферу.

Для завершения разговора о тесте словесных ассоциаций я должен упомянуть о совершенно дру­гом эксперименте. Экономя время, я не буду вхо­дить в его подробности. Результат наших объем­ных исследований, проводившихся в семьях, отра­жен в диаграммах (рис. 7). Например, небольшая величина на рис. 7, А - это класс или категория ассоциаций.  Принцип  классификации - логический и лингвистический. Я подразделил ассоциации на пятнадцать категорий. Мы провели тест во многих семьях, по определенным причинам среди малооб­разованных людей, и выяснили, что типы ассоциа­ций и реакций особенно совпадают среди опреде­ленных членов семьи, например, отец и мать, два брата, мать и ребенок.

Опишу случай, представленный на рис.7, А: это   был   несчастный   брак,   отец - алкоголик, мать - эксцентричная особа. На диаграмме видно, что шестнадцатилетняя дочь полностью повторяет тип матери. Более тридцати процентов всех ассоциаций у них было представлено одинаковыми словами. Это удивительный случай ментальной „инфекции". Мате­ри 45, замужем за алкоголиком, жизнь не удалась. У девочки такие же реакции, что и у матери. Представьте, что может случиться с ней, когда она вступит в жизнь, шестнадцатилетняя девочка, которой уже сорок пять и которая побывала заму­жем за алкоголиком. Скорее всего, она будет ис­кать такого и выйдет за него замуж.

На рис. 7, Б изображен не менее поразитель­ный случай. Вдовец жил с двумя дочерьми в полном согласии, о чем говорят все графики. Конечно, это неестественно, поскольку либо реакции были девичьими, либо девочки реагировали по мужскому типу, что выражалось даже в манере их разговора. В этом случае мы наблюдаем привнесение чуждого элемента в сознание.

Рис. 7. Семейный ассоциативный тест.

Рис. 7, В - это случай мужа и жены, который вносит некоторый оптимизм в мои достаточно пес­симистические примеры. Вы видите здесь гармонию, но не думайте, что для этой пары это рай. Полная гармония в семье, основанная на участии, вскоре может привести к безумным попыткам супругов ос­вободиться друг от друга. Тогда они придумывают раздражающие обоих темы для дискуссий для того, чтобы иметь причину чувствовать себя непонятым. Если вы изучали психологию брака, вы знаете, что все неприятности происходят от этих хитроумных „изобретений", которые не имеют под собой ника­кого основания.

Рис. 7, Г не менее интересен. Две сестры живут вместе, одна из них замужем. Их пиковая ре­акция проходит под номером V. Жена в предыдущем случае - сестра этих двух женщин, и, возможно, все они принадлежат к одному типу, но она вышла замуж за человека иного типа. Их пик на рис. 7, В проходит под номером III.

Состояния идентичности или участия, проде­монстрированные в ассоциационном тесте, могут быть подтверждены другими опытами, например с помощью графологии. Почерк жен, особенно моло­дых, часто похож на почерк мужей. Не знаю, быва­ет ли такое сейчас, но думаю, что человеческая природа остается неизменной. Иногда получается наоборот, потому что так называемый „слабый пол" не всегда бывает слабым.

Дамы и господа, сейчас мы перейдем услов­ную границу реального мира и отправимся в мир сновидений. Я не хочу делать какого-либо особо­го вступления к разделу по анализу снов и ду­маю, что лучшим способом осветить суть идеи бу­дет практически показать вам, как я работаю с явлениями сна.

Случай с мужчиной 40 лет, женатым, до этого не болевшим. Выглядит превосходно, он - директор большой общественной школы, весьма интеллиген­тен, ранее изучил некоторые, ныне вышедшие из моды области психологии, в частности вундтовскую, ничего общего не имеющую с деталями челове­ческой жизни, но уводящую в стратосферу абстрактных идей. В последнее время был серьезно встревожен невротическими симптомами. Он стал страдать особого свойства головокружениями, на­падавшим на него время от времени сердцебиением, тошнотой, ознобом и приступами слабости и удушья. Данный синдром представил картину болез­ни, хорошо известную в Швейцарии. Это горная бо­лезнь, случающаяся с людьми, не привыкшими к большим высотам и легко возникающая у них при восхождениях. Поэтому я спросил: „А не горная ли это у вас болезнь?" Он ответил: „Да, вы пра­вы. Похоже на горную болезнь". Я спросил, были ли у него сновидения, и он ответил, что совсем недавно видел три сна.

Я не люблю анализировать единичные сны, так как их можно интерпретировать весьма неопреде­ленно. Дело существенно меняется в случае серии из двадцати или, скажем, ста снов: тут есть что сравнивать и легко выделить устойчивые информа­тивные признаки. Здесь наяву процесс, происхо­дящий в бессознательном из ночи в ночь и для­щийся непрерывно. Существует предположение, что мы видим постоянно, и стало быть и днем тоже, хотя в последнем случае этого не воспринимаем, так как сознание подавляет их (окклюзия). Но бессознательное  работает  непрерывно  днем  и ночью. И вот ночью, когда происходит понижение ментального   уровня   (abaissement   du   niveau mental), сны прорываются в психическую сферу и становятся видимыми.

В первом сне пациент обнаружил, что нахо­дится в маленькой швейцарской деревушке. Пред­ставительный, в длинном черном пальто, он держит подмышкой несколько толстых книг. Появляется группа молодых людей, лица которых ему знакомы. Это его бывшие товарищи по школе. Они смотрят на него и говорят: „Этот парень не очень-то часто здесь появляется".

Чтобы понять сон, необходимо вспомнить, что пациент имел относительно высокий уровень образования и занимает достаточно высокий уро­вень социальной лестницы. Тем не менее ему пришлось все начинать с нуля, так как в извест­ном смысле он Self made man (Человек, самостоятельно выбившийся в люди: человек, всем обязан­ный самому себе (прим. перев.).) Его родители были бедными крестьянами, так что дорогу пришлось пробивать самостоятельно. Пациент очень амбициозен и полон надежд, что поднимется еще выше.

 

Рис. 8. Сон о поезде.

По ассоциации  картина  напоминает  человека, вскарабкавшегося от береговой морской отметки до высоты 2000 метров и теперь рассматривающего окрестные вершины еще большей высоты, возвышаю­щиеся над ним. Человек забыл, что 2000 метров уже пройдены, пора отдохнуть, но нет, он наме­рен немедленно начать новый подъем; человек не осознает, что он устал и в данный момент не способен идти дальше. Утрата понимания сложив­шейся ситуации и есть причина симптома горной болезни. Сон донес до него реальную психологи­ческую ситуацию. Контраст его представительной фигуры с книжками в родной деревне и среди де­ревенских мальчишек, заметивших, что он не час­то появляется в ней, означает, что пациент не часто вспоминает, откуда он появился. Напротив, он думает о своей будущей карьере и надеется получить место профессора. Поэтому сон ставит его обратно в прошлое окружение, помогая осоз­нать и оценить результаты по сравнению с нача­лом работы, а также границы естественных чело­веческих усилий.

Начало второго сна - типичный пример явле­ния, возникающего тогда, когда сознательная ус­тановка совпадает со сновидческой.

 Сновидец знает, что должен отправиться на важную конференцию, и берет свой портфель. За­мечает, что время поджимает, поезд скоро отой­дет, и начинает суетиться, боясь опоздать. Он пытается собрать свою одежду: шляпы нет, пальто лежит на месте. Бегает по всему дому, в поисках того и другого, и кричит: „Где мои вещи?" В конце концов все находится, и герой выбегает из дому. При этом обнаруживается, что забыт порт­фель. Он возвращается за портфелем и смотрит на часы, убеждаясь в том, что действительно опаз­дывает. Затем бежит на станцию по дороге, кото­рая до странности настолько мягкая, что будто бежишь по мху, и ноги двигаются с большим тру­дом. Задыхаясь, наш герой прибегает на станцию и видит, что его поезд только что ушел. Тут его внимание привлекает железнодорожное полотно, которое выглядит примерно как на рис. 8. Снови­дец находится в А, хвост поезда уже в В, а па­ровоз в С. Он наблюдает за составом, огибающим всей своей длиной кривую, и думает при этом следующее: „Если машинист достаточно умен, то сообразит, подойдя к точке D, не давать полный пар, так как если он это сделает, то длинный состав, все еще огибая кривую, сойдет с рельс". Паровоз подходит к D, и машинист дает полный пар: паровоз резко тянет состав вперед. Снови­дец видит разворачивающуюся катастрофу - состав сходит с рельс - и кричит, просыпаясь в кошмар­ном страхе.

Всякий раз, когда кто-либо видит сон с по­добной ситуацией опаздывания, с сотней препятс­твий и помех, то веде